Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С. - Страница 13

Он упустил миллион шансов, каждый раз уверяя себя, что будет еще один, и еще, а потом еще. А ведь ему так рано открылась уязвимость человеческого тела! Надо было лучше заботиться о своей плоти, а он играл с огнем. Он лишил свое тело последнего шанса. Изматывал его, чтобы посмотреть, как быстро оно оправится, как своей выносливостью опровергнет саму мысль о смерти. И в голову не приходило, пока не стало чересчур поздно, что тело следует укреплять, тогда его хватит еще на несколько десятилетий. Он промотал свои дни, как вертопрах — наследство, но если б чудесным образом приговор был отсрочен, он устремился бы обратно в свою жизнь, чтобы снова растратить ее впустую.

Подтянув к горлу замок «молнии», Уильям начал протискиваться сквозь толпу. Он пробивался к дверям, то и дело ощущая ладонью ткань чужих брюк, теплое прикосновение кожаной одежды. От шума разыгралась мигрень. Он побрел домой по знакомым улицам, голова кружилась от света фонарей и шелеста листьев. Успокоительно, словно река, текли по шоссе машины, рука об руку проходили парочки. Он помнил, как светится этот дом, и тот, и соседний… Весь город полыхает, безумствует, живет.

К этому врачу записываться было необязательно. Его пациентам то и дело требовалась неотложная помощь, и он уже несколько лет назад отказался от четкого графика. Выйдя из больницы, Уильям получил назначение на каждый второй четверг. Сперва он приезжал по утрам, чтобы не высиживать длинную очередь, но и с утра набивалось столько народу, что ждать приходилось чуть ли не до конца дня.

Переступив порог приемной, Уильям первым делом всматривался в лица больных, ища признаки упадка и разложения. Пятеро или шестеро пациентов являлись в один день с ним вот уже более года. Задолго до того, как Уильяма положили в больницу, он привык к ним, словно к части обстановки. Друзьями они не стали, но вежливо здоровались при встрече и на миг впивались друг в друга глазами, отмечая потерю веса, только что проступившие фурункулы, новые морщины, а затем отворачивались. Каждый из них, должно быть, видел в другом отражение собственного недуга, словно человеческие лица превратились в зеркала.

Иногда медсестра приглашала тяжелого пациента вне очереди. Никто не протестовал. Такой вежливости и предупредительности Уильям никогда раньше не встречал. Очередь обсуждала вопросы, которые болезнь сделала насущными: реакцию на лекарства, варианты диеты, технику медитации, похороны, визиты родителей; и какие ткани не раздражают покрытую болячками кожу, каким гелем пользоваться в душе. Вспоминали старинные народные средства. О здоровье никто не спрашивал, разве что человек выглядел на редкость хорошо.

Сегодня все в приемной казались такими бледными, словно над ними уже нависла тень смерти. Народу собралось столько, что Уильяму пришлось протиснуться на последнее свободное место позади стойки с журналами. Вокруг все кашляли, отхаркивались, должно быть, помещение кишит микробами. Уильям старался дышать носом, не втягивать отравленный воздух в легкие, но он прямо-таки чувствовал, как раскрывается каждая пора тела. В нем так много отверстий! Где-то он читал, что микробы садятся на кожу ладоней, а как только коснешься грязным пальцем глаза или губ, проникают в кровеносную систему. Он поглубже засунул руки в карманы кардигана. С трудом выдавил из себя улыбку и кивком приветствовал двоих знакомых. Дома, в одиночестве, он чуть ли не до слез радовался при мысли, что принадлежит к некоему братству пациентов, но, оказавшись среди них, избегал малейшего соприкосновения, словно чужие кашель и спазмы грозили ему новыми инфекциями.

Какой-то человек вышел из кабинета врача и остановился у стойки медсестры, чтобы выписать чек. Хорошо одет, загорелый — не то что бледные привидения вокруг. Когда он расписывался на чеке, разноцветные браслеты соскользнули вверх по руке и открылись созвездия язвочек темно-клубничного цвета, все почти идеальной округлой формы, по четыре-пять в каждой группе. Эти ранки покрывали кожу, словно живые существа, блохи или вши.

И он из наших, — подумал Уильям, пересчитывая собравшихся. Более тридцати человек, и никого он ни разу не встречал за пределами этой приемной. Выйдя от врача, они будто растворялись в воздухе. Лишь изредка Уильям замечал призрачную фигуру, быстро, украдкой пробиравшуюся сквозь толпу, словно ускользающая от назойливого внимания знаменитость. Характерный наклон головы, согбенная спина, не по сезону теплая одежда, темные очки даже в пасмурный день — вот приметы, по которым Уильям догадывался, что «знаменитость» — еще одна пропащая душа, которая спешит укрыться за дверью своей квартиры.

Если Уильям выходил на улицу при свете дня, симптомы его болезни казались клеймом прокаженного. Чем дальше он отходил от дома, тем сильнее обострялась паранойя: он единственный — призрак среди живых — мечен роковыми знаками. Поднималась ненависть к собственному позору и одиночеству. Он начинал ненавидеть людей вокруг, и уже не на шутку опасался их: вот сейчас присмотрятся повнимательнее, угадают в нем чумного — и вспыхнет паника, толпа сделается неуправляемой. Да, надо сохранять чувство собственного достоинства, но и на чужих лицах, и в глазах друзей он читал страх и отвращение. Изредка Уильям заглядывал на работу, и коллеги шарахались от него так, словно даже лицо его было покрыто лишаями.

Теперь он выходил только по вечерам, все дневные дела перепоручая Генри и Сьюзен. Улица остается здоровым; но порой он представлял, как все больные — изжелта-бледные, кто на костылях, кто на инвалидных колясках — разом хлынут из приемных врачей и больниц, их число вдвое превысит число здоровых, и разразится ад, словно город захвачен выходцами из могил.

— Уильям! Уильям! — настойчиво звал чей-то голос. Человек, сидевший рядом, легонько похлопал его по плечу. Доктор вышел в коридор, в руках какие-то папки. Подобрав сумку, Уильям прошел в кабинет, сел в привычное зачехленное кресло. Кабинету и приемной постарались придать домашний вид: паркетный пол покрыт коврами; диванчики, обитые пестрым сатином; живые цветы. На стене появилась новая фотография — доктор в футболке и джинсах. Какая беззаботная, легкомысленная поза — совсем другой человек. На работу он неизменно надевал строгий костюм.

— Как дела? — спросил врач.

— Хорошо, да, ничего! — забормотал Уильям, поспешно натягивая рукав на запястье. Под тканью скрывался новый участок пораженной кожи, с ярко-красным центром и белым гнойным кольцом вокруг. Не стоит обращать внимание на это. У доктора хватает тяжелых пациентов, ему надо рассказывать только о самых тревожных симптомах. По мере того как болезнь обострялась, Уильям усвоил: об отдельной болячке, кашле или лихорадке доктор и говорить не станет. Это пустяки; больным нужно собраться с духом, им еще столько мучений предстоит впереди и необходимо научиться терпению.

Врач потер глаза, обведенные кругами, темными, как чернильные пятна. Этот человек, не жалуясь, работал день и ночь. Каждый день с утра навещал пациентов двух больниц в разных концах города; потом до позднего вечера вел амбулаторный прием. А еще множество телефонных звонков: организовать прием анализов, выбить место в больнице, заказать лекарства. Он успевал даже посылать каждому пациенту открытку на день рождения — от руки, с пожеланиями счастья. Другой жизни у доктора не было. Даже в лучшие свои дни он смотрел на мир с любовью, но отрешенно, как человек, побывавший на войне. На стене висели дипломы — судя по датам, он был моложе Уильяма, но выглядел более зрелым и мудрым человеком. Впрочем, люди, обладавшие какой-то властью над ним, всегда казались Уильяму старшими, даже только что закончивший школу полисмен.

Доктор разложил бумаги на столе. Результаты последних анализов, цифры, отражающие развитие болезни.

— Небольшое ухудшение, ничего особенного, — прокомментировал он. — Как вы себя чувствуете?

— Слабость, — признался Уильям. — Хуже не стало, но все кажется каким-то ненастоящим.