Сезон зверя - Фёдоров Владимир Николаевич - Страница 45

– Не мужик, а танк, – почти с восхищением выдохнул Белявский. И прокричал вслед: – Ни пуха ни пера!

В ответ они ничего не услышали.

Вскоре еле видимая тропка, которая когда-то, судя по всему, была колеей дороги, вывела их на неожиданно широкую террасу. В середине ее угадывалось довольно большое пространство, которое явно было очищено от леса, но теперь уже заметно затянулось кустарником и поросло высоким пыреем. По периметру пространства, словно догоняя друг друга и пригнувшись вперед в каком-то нелепом хороводе, над травой и купами тальника и ольшаника, как показалось Верке, плыли потемневшие от времени сторожевые вышки. Только связывали их друг с другом в этом зловещем танце не руки, а провисшие до земли, словно спутанные волосы, черно-коричневые пряди ржавой колючей проволоки. В середине этого хоровода виднелось несколько полуразрушенных, ушедших в землю и траву бараков.

– Хорошо сохранился, – прокомментировал Белявский, – в других лагерях почти все вышки попадали, а тут стоят как одна. Место сухое, высокое. Умели выбирать… Ну, пойдем посмотрим… Памятник истории…

Они заглянули в длинный барак, сложенный из крепких еще лиственничных бревен. Одна-единственная дверь в середине вела в небольшое караульное помещение с выбитой рамой, откуда направо и налево тянулось по одной неимоверной длины камере для заключенных. Они были похожи на какие-то подземелья без единого окна, заполненные впритык растворяющимися в темноте двухъярусными нарами из мелкого неструганого кругляка.

– Вот в таком, наверное, и мой отец свое последнее здоровье терял, – выдохнул Белявский. – Обрати внимание: в маленьком караульном помещении стояло две печки, а в каждой из огромных камер только по одной. Представляешь, какая в них была температура в пятидесятиградусные морозы?!

– Представляю, – подавленно прошептала Верка, выходя на улицу и зябко поеживаясь. – Но это же… – Она обвела взглядом террасу. – Настоящий концлагерь. Колючая проволока, холод…

– Голод, – невольно добавил Белявский, – попробуй завези сюда, в такую даль, через горы, достаточно продуктов для стольких заключенных. А работать надо каждый день, план по разведке выполнять, шурфы бить, штольни проходить – вон там в горе, видишь, еще входы в них видны… – Он вздохнул. – Трудно даже представить, сколько народу тут погублено…

– Но это же… – Верка подбирала и не могла подобрать нужное слово. – Это же… фашизм настоящий. И в нашей, представьте, в нашей стране!

– Ну насчет фашизма ты уж слишком, – попытался смягчить Веркино заключение Белявский, словно опасаясь, что кто-то может их услышать в этом забытом Богом месте. – В таких местах разные люди сидели – и уголовники, и убийцы среди них были, и предатели-полицаи…

– И родители ваши, и отец Афанасия, – не собиралась соглашаться Верка, – и Полковник. Только из одного нашего маленького отряда вон сколько ни за что пострадали…

– Да, это была трагическая ошибка Сталина и его окружения. – Белявский заговорил так, как должен был говорить начальник партии и член партбюро экспедиции, хотя думал он в эти минуты совсем по-другому. – Но руководство страны осудило и преодолело культ личности, реабилитировало… – Он резко замолчал, словно внезапно глянул на себя со стороны и понял, что такие речи в этом пропитанном болью, страданиями и смертью периметре бесчеловечности просто кощунственны.

Почувствовала это и Верка.

– Кладбище пойдем смотреть?.. Там где-то отец Афанасия лежит, – неуверенно обратился Белявский к студентке.

– Нет, мне и без этого уже плохо…

– Тогда давай домой, Васильевна.

Почти всю обратную дорогу они шли молча, каждый думая о своем. А вечер, словно скорбя вместе с ними, накрыл горы какой-то особенной долгой и неподвижной тишиной.

И только на подходе к лагерю до них вдруг донеслись какие-то не совсем внятные крики.

«Уж не случилось ли чего с Карпычем? Он же там один остался. Не Тамерлан ли его?» – тревожно подумала Верка. Белявский тоже резко заторопился. Но почти у самой столовой он вдруг махнул рукой, негромко ругнулся и перешел на обычный шаг, направляясь прямо к палатке Полковника. Из нее и летел навстречу им надрывный фальцет Карпыча, заглушая негромкое поскуливание Найды:

– Первый батальон справа, второй батальон слева – вперед! Третий батальон – с тыла – в атаку! Первый батальон – стоять насмерть! Третий батальон – пленных не брать! Молодцы, герои!

Верка ничего не могла понять, и Белявский на ходу просветил студентку:

– Опять напился, гад! Раз командует, значит, вусмерть.

Он занырнул в палатку, вход которой был широко распахнут. Верка заскочила за ним. Карпыч лежал прямо на земляном полу, махал руками направо и налево, но фальцет его уже переходил в хрип:

– Провод мне, прямой провод! Товарищ генерал, вверенный вам полк успешно развивает наступление! Докладывает полковник Громов!

«Вот почему Полковник! – наконец-то поняла происхождение клички Карпыча Верка. – Ну дает!..»

А на посиневших губах Карпыча начал стремительно нарастать шар белой пены.

– Отравился, сволочь! – почти прокричал Белявский, бросаясь к Полковнику, переворачивая его на живот и одновременно командуя Верке: – Молоко и воду! Быстро!

Она бросилась в палатку с продуктами, выхватила из ящика сгущенку, побежала к столовой, криво-косо распластала банку сверху ножом, подхватила ведро с водой и снова занырнула в палатку. Белявский вытряхивал из Карпыча, перегнув его через колено, мутную жидкость с крошками галет. Быстро разболтав молоко в воде, он начал кружкой вливать ее в рот безвольно обвисшего Полковника, потом снова его трясти. И снова вливать. Несколько раз. Наконец глаза Карпыча приоткрылись и он прошептал:

– Ильич… Спаситель… Век не забуду… Я после баньки хотел… После баньки…

– Я тебе покажу, пьяная морда, спасителя! Я тебе устрою баню! – Белявский выдохнул зло, но с явным облегчением. – Завтра же, на хрен, в поселок на вертолете отправлю! Засранец!

Полковник испуганно притих. Белявский молча поднял его и положил на спальник. Бросил сверху одеяло. И только тут и он, и Верка заметили, что на полу под столиком, разделяющим спальные нары, поблескивает несколько пустых двухсотграммовых бутылочек из-под «Дэты».

– Антикомарина нажрался! – заключил Белявский. – Ведь подохнуть же мог, он на техническом спирте сделан! – Он повернулся к Верке и, уже стараясь быть спокойнее, добавил: – Точно мог в ящик сыграть. А ведь человек все же… Но теперь… ничего… оклемается… Ты, Васильевна, извини, не сдержался… Такое дело… – Он махнул рукой, не договорив, и направился в свою палатку.

Пошла к себе и Верка. Еще после выхода из лагеря, раздавленная его гнетущей атмосферой, она перестала думать о предстоящей бане и ужине, хотя с утра так ждала их – соскучилась по горячей воде и мечтала попробовать хариусов. А после чудом отведенной от Полковника смерти такие мысли и вовсе не могли прийти в голову. Единственным желанием было залезть поглубже в спальник и попытаться уснуть. Что она и сделала. Ей так хотелось увидеть во сне своего ангела и успокоиться на его сильных и нежных руках, но вместо этого она до утра то бродила вдоль сплошной стены колючей проволоки, пытаясь найти из нее выход, то наблюдала с лагерной вышки за полем боя, на котором бросал в атаку свои батальоны Полковник в настоящей папахе и в шинели с яркими золотистыми погонами.

Когда Верка утром возвратилась с водопада, Полковник сидел на бревнышке в столовой, низко склонив голову, и медленно тянул из кружки почти черный чай. Плечи его мелко-мелко дрожали, хотя сквозь надоевшие серые тучи наконец-то прорвалось солнце и утро было заметно теплее двух предыдущих. Вчерашнее Веркино возмущение уже прошло, и ей стало искренне жаль бедолагу.

– Ну, как ты, Карпыч? Отошел немного? – спросила она, подходя к костру и тоже наливая себе в кружку чай.

– Отошел, – ответил он тихо, не оборачиваясь.

– Ох и перепугались мы вчера за тебя! Чуть не умер же!

– А я и ничего не помню, – слабо махнул он свободной рукой.