Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 15

В противоположной стороне, в углу, привалившись к кабине, сидел на лавке Чодо Баягиров. Левая рука его была перевязана и подвешена на марле, левое плечо — туго перебинтовано. Глаза эвенка, темные и глубокие, как горные озера, смотрели куда-то в пространство сквозь брезент, сквозь лес, сквозь сгущающуюся темноту вечера, словно он видел то, что другим было не дано. Его лицо, обычно подвижное, живое, застыло в неподвижной маске, и только пальцы здоровой правой руки, лежавшей на колене, чуть заметно шевелились — будто перебирали невидимые четки.

— Чодо, — позвал Липшиц, и голос его прозвучал тише, чем хотелось бы. — Ты как?

— Живой, — коротко ответил боец, услышав комиссара, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

Говорил Чодо Баягиров с легким акцентом, который у него не исчезал даже после многих лет жизни среди русских, и в этом акценте Липшицу почему-то слышались ветры тайги и эхо бескрайних просторов, где человек и зверь словно бы говорят на одном языке, если оба остаются наедине с природой.

Внезапно Чодо проговорил тихо:

— Скоро снова будет бой.

Липшиц насторожился. Он знал Чодо — не обычный охотник-эвенк, он шаман по крови с каким-то своим особым чутьем. А таких людей редко обманывают их ощущения. Если Чодо говорит «скоро будет бой» — значит, он что-то чует. Словно умная собака, которая может завыть перед землетрясением, предупреждая хозяев о приближении беды.

— Какой бой? — спросил Липшиц, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все сжалось от дурного предчувствия. — Разве дорога до Юхнова уже вся не наша? Мы же отбили все это шоссе. Немцев от дороги достаточно далеко отогнали.

— Дорога наша, — согласился Чодо, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли насмешка, то ли сожаление. — А лес вдоль нее — пока их. Там немцы еще остались. Немало их вокруг дороги попряталось.

— Откуда ты знаешь? У тебя что, своя собственная разведка? — спросил Липшиц, но Чодо уже отвернулся к борту и больше не отвечал. Только пальцы его правой руки продолжали свой странный перебор, будто считали чьи-то жизни.

Весенняя ночь начала апреля, пахнущая талым снегом и прелой землей, опустилась на Варшавское шоссе. Колонна машин отряда Ловца ползла на восток, выставив приборы затемнения на фары — получались узкие щелочки света, едва освещавшие разбитое дорожное полотно и регулярно выхватывающие из темноты остовы сгоревшей техники, торчащие по обочинам. В открытых кузовах тряслись бойцы, сжимая оружие. В санитарных грузовиках под брезентовыми тентами стонали раненые.

От Калугово до Юхнова им предстояло преодолеть чуть больше полусотни километров. Не так уж много для автотранспорта в обычных условиях, когда есть хороший асфальт и приемлемая видимость. Но не тогда, когда над дорогой висит ночной туман, а дорожное полотно представляет собой кашу из грязи и таящего снега, накиданную толстым слоем поверх ям, воронок от снарядов и мин, а также прочих колдобин, встречающихся на дороге почти повсеместно.

Ловец сидел в кабине головного грузовика рядом с молоденьким водителем, держа рядом с собой винтовку «СВТ» с оптикой. Афганец лежал у его ног, кое-как забившись в тесное пространство. Положив морду на лапы, пес пытался спать под гул мотора. Впереди, метрах в двадцати, в тумане в слабеньком свете затемненных фар маячила корма броневика Угрюмова.

— Ветров, свяжись с Угрюмовым, — сказал Ловец в открытое заднее окошко кабины своему радисту, сидевшему в кузове. — Пусть увеличит скорость. Слишком медленно ползем.

Радист передал, и вскоре скорость движения увеличилась, но не сильно. Тяжелый головной броневик с накладными гусеницами на задних колесах все равно ехал не быстро.

Ловец глянул на карту. Они недавно проехали Людково и приближались к мосту через речку Пополта, а это означало, что до Юхнова оставалось не более тридцати километров. Но, странное дело, навстречу перестал попадаться транспорт. Хотя, обычно, войска перегоняли как раз в темное время суток. И на душе у Ловца было тревожно. К тому же, вдоль дороги на некотором удалении что-то горело, а подальше и вовсе то с одной, то с другой стороны были видны отсветы ночных боев: осветительные ракеты и вспышки выстрелов. Немцы из 12-го армейского корпуса явно не сидели в окружении, сложив руки и приготовившись сдаваться в плен. Они продолжали воевать, пытаясь прорваться к дороге, чтобы соединиться со своими по другую ее сторону. Ведь стремительно наступающие вдоль шоссе советские части разрезали немецкую группировку на две части. Большая часть осталась севернее от дороги, отойдя к линии Ключи — Тыновка — Хорошилово. А меньшая удерживала деревни Карпово и Сицкое южнее трассы. По докладам выходило, что немцев там здорово прижали, отогнав от дороги, но непонятно, насколько далеко на самом деле?

Франц Зибер лежал в снегу на обочине, вжимаясь в замшелую кочку, и смотрел в бинокль на дорогу. Слева и справа в лесу затаились его люди. Все в советской десантной форме, с советским оружием, с советскими документами. Две собаки в намордниках тоже прижимались к земле, повинуясь командам своих дрессировщиков и не издавая ни звука. Даже Торн, обычно немного беспокойный из-за своей хромоты, замер, чувствуя напряжение хозяина.

Прошло уже шесть часов с того момента, как они миновали пост советских десантников в Долгом. Шесть часов, за которые Зибер успел пересечь линию шоссе, найти окруженцев, договориться с ними и подготовить засаду. Шесть часов смертельного риска, когда одна ошибка, — не тот поворот, не тот ответ патрульному, слишком громкий лай собаки, — могла стоить жизни им всем.

Но они прошли. Потому что Зибер был лучшим: он всегда так считал, ставя себя выше других.

Шифровка пришла почти сразу после того, как они отошли от поста у Калугово. Радист Акель Мяги, прижав наушники к ушам, слушал долго, записывая цифры карандашом в блокнот на коленке. Потом он расшифровал сообщение и повернул к Зиберу бледное лицо. В свете тусклого пасмурного дня оно казалось восковой маской.

— Герр гауптштурмфюрер, сообщение от штурмбанфюрера Хорстера.

— Читай, — Зибер не повысил голоса. Он вообще редко повышал голос на подчиненных. Это он считал признаком слабости.

— Агент Хорстера, внедренный в штаб русского майора Жабо, доложил: отряд Ловца сегодня вечером будет сопровождать колонну раненых из Калугово в Юхнов. Пятнадцать санитарных грузовиков и сильное охранение. Хорстер приказывает организовать перехват на участке шоссе у реки Пополта. И еще… — Мяги замялся.

— И еще что? — голос Зибера стал холоднее.

— Хорстер приказывает соединиться с нашими войсками, которые остались в окружении южнее шоссе. Остатки 131-й пехотной дивизии. Они должны поддержать нас огнем, а мы должны помочь им прорваться через шоссе.

Зибер обдумывал новости несколько секунд. Потом взял карту, развернул ее на советской сумке-планшете, и внимательно вгляделся, нашел реку Пополта, пересекающую Варшавское шоссе. Там находился мост. Если его взорвать вместе с головной машиной, а потом подорвать и замыкающую, то колонна не сможет ни получить помощь, ни прорваться вперед. А развернуться ей будет почти невозможно. И тем, кто поедет в этой колонне, останется только сражаться или умирать.

— Передай Хорстеру: «Принято. Работаю». И запроси координаты окруженцев, пароли и частоты для связи с ними.

Франц не стал задавать лишних вопросов. Не спросил, кто этот агент в штабе Жабо? Как он там оказался? Откуда у Хорстера такие агенты, и почему русские до сих пор не раскрыли его сеть? Зибер не любил проявлять любопытства. Он просто делал свою работу. Зибер старался не размениваться на лишнюю рефлексию. За время службы он хорошо уяснил, что на войне нужно четко выполнять приказы командиров. И желательно не задавать лишних вопросов.

Они снова надели лыжи и двинулись вперед через лес, обходя русские посты по опасным болотам, где наст еще держал, но под ним уже вовсю чавкала весенняя жижа. Зибер шел первым, широкие охотничьи лыжи несли его почти бесшумно. За ним, вытянувшись цепочкой, — остальные. Собаки были уже без намордников, чтобы могли вовремя учуять опасность. Они бежали сбоку, принюхиваясь к ветру.