Поцелуй-трава и бедовая голова - Лакота Наталья - Страница 4

- Ладно, пошли, - велела я и поднялась.

Тело, прибитое новостью, слушалось плохо, и тут образ старухи сыграл мне на руку – я еле доковыляла до избушки и чуть не оступилась на крылечке. Драгомир ухватил меня за локоть, поддерживая, но сразу же брезгливо отпустил и даже ладонь вытер о штаны.

В избушке я снова плеснула по чарочкам и коротко произнесла:

- Давай за помин.

Он выпил и на этот раз не поморщился. И даже огурчиком не заел. Смотрел только прямо перед собой, а в глазах плясали страшноватые огоньки. И это было вовсе не отражение печных углей. Одихунтьевич завозился на печке, возмущённо ворча, что мы слишком долго пробыли в бане наедине, но сейчас мне было не до кота с его внезапно пробудившимися замашками любящего батюшки.

- Поздно уже, - сказала я, потягиваясь и хрустнув всеми своими цыплячьими косточками. – Пора и в постельку. Иди, ложись.

Постель у меня была, конечно, не для саженного парня, но зато с перинкой, с мягкими подушками и с шёлковым одеяльцем. По низу шёл вышитый подзор – моя работа долгими зимними вечерами, на стене – мягкий лоскутный коврик, чтобы приятно было уткнуться во сне.

Драгомир долго смотрел на кровать, а потом сказал:

- Ещё налей, - и подставил чарку.

Я не выдержала и усмехнулась. Плеснула ему ещё винца на четыре пальца. Пусть выпьет, чтобы крепче спалось. И быстрее забывалось то, что было, и чего уже не исправить.

Он выпил одним махом, зажмурился, мотнув головой, и я заботливо подсунула ему огурчик.

Сжевав огурец, мой добрый молодец резко выдохнул и принялся раздеваться – как в бане, даже исподнее снял. Я откинула одеяло, и он забрался на мягкую льняную простыню. Ноги свешивались с края, но я подставила ему табуретку, на которую положила плетёную подстилку со скамьи, а потом принялась гасить лучинки.

Драгомир настороженно наблюдал за мной, и когда я поставила в светец над чашкой с водой последнюю горящую оранжевым огнём палочку, не вытерпел.

- А ты что не ложишься? – спросил он грубовато.

- Я на печке лягу, милок, - ответила я ему с усмешкой.

- Как же… - растерялся он. – Ты же говорила?.. Условие…

- Три ночи в моей постельке? – тут я уже ухмыльнулась в открытую. – Так условие остаётся. Три ночи в моей постельке проспишь – считай, с первым заданием справился. А о том, чтобы я с тобой в этой постельке лежала – речи не было.

Лицо его выразило такое явное облегчение, что если бы не горькие вести, я бы посмеялась.

Княжич глубоко вздохнул, вытянулся в полный рост и заснул почти мгновенно.

Только тогда я на цыпочках подошла к постели и долго смотрела на него. Теперь лицо его было спокойным, хоть и измученным. Я совсем осмелела и легко погладила парня по пышным кудрям.

Ему в это лето двадцать три года исполнилось. Так себе возраст… Почти птенчик неоперившийся. И решил идти убивать княжну Злату-Златогорку из Житеца, дурачок…

Знал бы он, что княжна Златогорка – это я.

Глава 1

Было в наших землях много родов и семейств, и все они враждовали между собой. А за великокняжеский престол боролись Гнездовичи и Славниковичи, и каждое семейство не хотело уступать. Много крови было пролито, и тогда небеса для усмирения злобы и гордыни наслали на людей Большую Чуму. Многие умерли, оставшиеся в живых задумались – для чего проливают они братскую кровь? Тогда князь из рода Славниковичей и князь из рода Гнездовичей решили забыть былое и породниться, чтобы никогда больше кровь не обагряла нашу землю. Так княжна Любослава Премысловна из Гнездовичей стала женой княжича Борживоя Славниковича, и наступил мир…

Проснувшись, я всё ещё будто бы слышала голос наставницы, обучающей нас историям временных лет. Но это была не школа в столице, где я обучалась десять лет. Это был Заповедный лес. И птицы уже пели, приветствуя новое утро. День обещался выдаться жарким и солнечным – как раз для середины лета, и поэтому птицы голосили, кто во что горазд. Я чувствовала и понимала их радость, бодрость, и чуть ли не словами считывала, как пернатые счастливы, что снова взошло солнце.

Обычно я сразу вскакивала и мчалась делать дела, не меньше птиц радуясь новому дню и солнцу, но сегодня сон отпускал меня медленно, нехотя, и тело болело каждым суставчиком.

Я вытянулась, и тут же заворчал Одихунтьевич, на которого я по нечаянности навалилась.

Рядом вместо деревянной стены была кирпичная кладка, и я с некоторым недоумением обнаружила, что лежу на печи.

А чего это не в своей кровати?..

Кряхтя, я спустила ноги и снова удивилась, обнаружив их костлявыми, с выступающими венами.

С чего это я сегодня в образе Яги?

Яга-Ягища, седая косища, голова – как репка, лицо – как жепка...

Ах да, у меня в избушке гость!

Я разом вспомнила события вчерашнего вечера и посмотрела на свою постель, в которой сегодня спал чужой человек.

Ну, не совсем чужой… Но и не близкий, конечно же… А то, что бабка Любослава хотела нас поженить…

Княжич Драгомир спал богатырским сном.

Вот как в сказках сказывают – хоть гром греми, а не проснётся.

Птицы вовсю выводили утреннюю песню, солнечный луч уютно пристроился на щеке, где ещё бороды и в помине не было – только пушок. Впрочем, у дядьки Доброслава тоже долго борода не росла – мне рассказывали, как его дразнили красной девицей. Но скорее всего, дело было в том, что в роду у них были степняки – прадед Славник ради мира женился на степнячке, дочери какого-то хана, от её крови и появлялись время от времени в роду безбородые парни. Зато и глазищи у них были, как угли, и кудри чёрные вились – как раз на погляд девкам.

Эх… когда-то это всё было…

И как же так случилось, что за пару лет по нашим семьям сметь прошлась ещё безжалостнее, чем во время Большой Чумы?

Тихонько спустившись с печи, я накинула на плечи платок, взяла рабочую юбку и фартук, обулась и вышла во двор, без стука закрыв дверь.

Пусть мой гость поспит с дороги…

Здесь-то ему точно ничего не грозит…

А вот там, в стольном граде Житице…

И вот этот обалдуй решил жениться на ведьме из Жатеца и придушить её…

Мститель…

Понятия не имеет, куда нос сунул. И лучше бы и не имел.

Я оделась, хотела умыться, но вовремя вспомнила, что от воды заклятие пропадёт. А если пропадёт, то княжич Драгомир увидит перед собой не старую бабку, а ту самую Злату-Златогорку, которую собирается прикончить. И вопрос, успею ли я объяснить ему, что я не виновата в смерти Славниковичей, и что вот уже три года я живу безвылазно в Заповедных лесах и лишний раз в ближайшую деревню носа не кажу. И почему так случилось.

Зачерпнув воды из деревянной кадки, я принялась наливать её в поилку. Вода была колодезная, чистая, но в кадку я налила её ещё вчера, чтобы вода прогрелась. Лошадям нельзя пить холодную воду, и для каждой надо по шесть ведер воды в день. Всего лошадей у меня двадцать, так что посчитайте, сколько надо натаскать хозяюшке, чтобы напоить табун утром и вечером.

Вода потекла по стоку, и под навесом, где стояли мои бурушки-каурушки, зафыркало и затопало.

Пока лошади пили, я надёргала на грядке морковки, вымыла и ссыпала в фартук.

- Всем доброго утра, хорошие мои, - поприветствовала я лошадей, заходя под навес, где они отдыхали ночью. – Не перепугались вчера? Опять у нас охотнички за вами пожаловали…

Лошади ответили мне тихим ржанием, тянулись мордами, выпрашивая ласки и угощений, а их главарь – жеребец Сивко-буланко, стоял, высоко вскинув голову, и ждал, когда я подойду. Этот выпрашивать ласки не станет, больно уж гордый. Зато красивый – не сказать, ни пером описать.

Для каждой лошади я нашла ласковое слово, каждую назвала по имени, потрепала по гривам, скормила по сочной морковке, потом засыпала в кормушки зерно и подбросила сена, и вооружилась скребком и ветошкой.

Это был каждодневный утренний ритуал – лошадок требовалось почистить, поскрести, а вечером нужно было проверить копыта, заплести хвосты-гривы, да и днём не получалось побездельничать – выкинуть навоз, приготовить овощную рублёнку на утро, натаскать воды. И это не считая, что избушка-хороминка тоже требовала ухода, пригляда и заботы. А ещё огород и черный кот! Который мышей, зараза, не ловил, крыс боялся, падалью брезговал и только и требовал, что кашки на красной ложке, под бок – перинку и простынку, и на коленях посидеть, когда за стеной вьюжит ветер.