Ненужная королева обречённого дракона (СИ) - Люцифер Юлий - Страница 10

— Артарион ждёт в малом зале, — сказал Ренн. — Дойдёшь сама?

Она уже почти сказала “да”, просто из упрямства, но вовремя почувствовала, как дрожат ноги.

— Дойду. Медленно.

— Медленно здесь лучше, чем гордо лицом в пол.

— У вас в крепости все разговаривают как лекарские наставления?

— Нет. Повар хуже.

Он пошёл рядом, но не предложил руку. Элина была ему за это благодарна.

Они спустились по узкой лестнице, миновали арочный проход и вышли в длинный зал с низкими сводами. Здесь вдоль стен стояли скамьи и столы, у очага сушились сапоги, на одной балке висели связки трав и три пары детских рукавиц. В углу двое молодых воинов играли в кости; увидев Ренна, быстро спрятали их, но тот даже не повернул головы.

— Здесь все без рода? — спросила Элина.

Ренн не сразу ответил.

— Не все. Некоторые сами ушли. Некоторых выгнали. Некоторых украли из домов, где их собирались вычеркнуть. Есть те, кто до сих пор носит фамилию, но приходит сюда ночевать, когда она давит сильнее цепи.

— А вы?

— Я родился не с той стороны брачного договора.

— Бастард?

— Для отца — ошибка. Для матери — сын. Для империи — неудобная строка. Для себя — пока разбираюсь.

Сказано было ровно, без просьбы о сочувствии.

Элина вдруг почувствовала, как странно легко здесь люди произносят то, чем при дворе давили до крови. Не потому, что не больно. А потому, что больше не дают этим словам держать нож.

— Почему вы остались у Артариона? — спросила она.

Ренн остановился у двери с железной накладкой.

— Потому что он однажды мог обменять нас всех на своё прощение. И не обменял.

Он открыл дверь.

— Дальше сама.

Малый зал оказался не малым.

Просто по меркам крепости, видимо, всё, где не помещался дракон, считалось умеренным.

В центре стоял длинный стол, заваленный картами, свитками, печатями, обломками каких-то металлических знаков и книгами. У стены горел очаг. Над ним висел не герб, а старый меч с треснутой рукоятью.

Артарион стоял у окна, спиной к двери.

В дневном свете он выглядел хуже, чем ночью. Не страшнее — усталее. Черты лица стали резче, под глазами залегли тени, у горла серебристый рубец казался почти белым. Он был уже одет в чёрный камзол без украшений, только на плечах — тёмные застёжки в виде изломанных крыльев.

— Ты встала, — сказал он, не оборачиваясь.

— Это здесь считается преступлением?

— Пока нет.

— Утешительно.

Он повернулся.

Взгляд скользнул по её лицу, рукам, походке. Не как у мужчины, оценивающего женщину. Как у военачальника, считающего потери после боя.

— Мира разрешила ходить?

— Мира угрожала стошнить меня настоем, если я буду врать. Думаю, это близко к разрешению.

— Она быстро к тебе привыкла.

— Может, ей нравятся полумёртвые кошки.

Угол его рта едва заметно дрогнул.

— Она так сказала?

— Почти.

Артарион указал на стул у стола.

— Сядь.

Элина не двинулась.

Он устало выдохнул.

— Пожалуйста.

— Лучше.

Она села, стараясь не показать облегчения. Артарион остался стоять. Между ними лежала карта северных земель. На ней красной нитью был обведён старый мост.

Элина заметила это.

— Вы уже знали, где меня искать?

— Нет.

— Но карта была готова.

— Карты не готовят под одного человека. Их держат для повторяющихся бед.

Он сел напротив. Передвинул к себе металлическую пластину, расколотую на две части.

— Ты видела такой знак?

Элина взглянула на закрытый глаз в круге костей.

Пальцы похолодели.

— На амулете, который нашли в моей комнате.

— Уверена?

— Я хорошо запоминаю вещи, которыми меня обвиняют.

Артарион внимательно смотрел на неё.

— Расскажи.

— Что именно?

— С вечера. С бала. До моста.

Она усмехнулась.

— Вы хотите сэкономить на придворных сплетнях?

— Я хочу услышать от тебя.

От тебя.

Не от отца, не от Селесты, не от протокола, не от тех, кто поставит печать на готовой лжи.

Элина сцепила пальцы.

— Зачем?

— Потому что в твоих воспоминаниях могут быть детали, которые спасут тебе жизнь.

— А вам?

— Возможно.

— Честно.

— Я не обещал приятного.

Она посмотрела на расколотую пластину.

— Дамиан должен был объявить нашу помолвку. Вместо этого выбрал Лиору.

— Твою сестру?

— Сводную.

— Она знала?

Элина вспомнила спокойное лицо Лиоры, алое платье, кольцо, подошедшее сразу.

— Да.

— Отец?

— Да.

— Мачеха?

— Она, скорее всего, придумала, как сделать это красиво.

— Ты устроила сцену?

Элина резко подняла взгляд.

Артарион не отвёл глаз.

— Не в том смысле, в каком они скажут, — пояснил он. — Мне нужно понять, кто что видел.

Она заставила себя вдохнуть ровно.

— Я спросила Дамиана, какую правду он имеет в виду. Он сказал, что пытался полюбить меня, но во мне нет огня, дара и будущего.

Артарион молчал.

И это оказалось лучше сочувствия.

— Я спросила отца, знал ли он. Он приказал не устраивать сцену. Потом я сняла браслет Рэйсов и ушла.

— Браслет?

— С родовым знаком. Селеста надела его перед балом.

— Он остался в зале?

— На столике у чаши с розовой водой.

Артарион сделал пометку на полях карты.

— Дальше.

— Я вернулась в покои. Переоделась. Потом пришла Селеста со стражей. Сказала, что Лиоре стало дурно. В моём шкафу нашли амулет.

— Кто нашёл?

— Один из стражников.

— Имя?

Элина нахмурилась.

— Я не знаю. Молодой, с родинкой у уха. Второго звали, кажется, Харв. Он часто стоял у южной галереи.

— Первый коснулся амулета руками?

— Нет. Держал через платок.

— Какой?

— Тёмный. С золотой каймой.

Артарион снова записал.

— Что делал Дамиан?

— Смотрел так, будто моя вина причиняет ему неудобство.

— Он защищал тебя?

— Нет.

— Сомневался?

Элина замолчала.

Дамиан действительно на миг поднял голову, когда отец объявил вычёркивание. Но что значил этот миг? Жалость? Страх? Боязнь слишком грубого скандала?

— Недостаточно, — сказала она.

Артарион кивнул так, словно понял больше, чем она произнесла.

— Отец вычеркнул тебя сразу?

— В нижней часовне. До рассвета.

— Кто присутствовал?

— Селеста, два свидетеля рода, писец, стража.

— Лиора?

— Нет.

— Дамиан?

— Его не пустили.

— А ты просила суда?

Элина посмотрела на него.

— Я бы имела право?

— До черты в книге — да.

— Тогда нет. Никто мне не сказал.

Артарион тихо положил перо.

Треска не было, но в этом движении что-то оборвалось. Может быть, его терпение. Может быть, очередная надежда, что благородные роды хотя бы иногда соблюдают собственные законы.

— Они вычеркнули тебя без последнего свидетельского слова.

— Что это значит?

— Что отречение можно оспорить.

Элина застыла.

— Вернуть меня в род?

— Формально — да.

— Нет.

Слово вышло слишком быстро.

Артарион прищурился.

— Ты даже не подумала.

— Я подумала достаточно за двадцать два года.

— Оспорить не значит вернуться.

— Для них значит. Для суда значит. Для всех, кто будет произносить моё имя с их фамилией, значит. Я не хочу, чтобы меня снова записали в дом, который сумел выкинуть меня за одну ночь.

— Даже если это вернёт тебе защиту?

— Их защита похожа на клетку с красивой дверцей. Спасибо, я уже видела внутреннюю отделку.

Артарион опёрся локтем о стол.

— Упрямство.

— Вы тоже повторяетесь.

— Я пытаюсь понять, где у тебя страх, а где решение.

— А зачем вам различать?

— Страхом удобно управлять. Решение приходится уважать.

Она не сразу ответила.

За окном во дворе кто-то крикнул, засмеялся ребёнок, ударил молоток. Жизнь за стенами этого зала не ждала, пока Элина соберёт себя из обломков.