Попаданка. Эра Пепла - Прохорова Надежда - Страница 4

Мимо, плетясь с двумя деревянными вёдрами на коромысле, шла женщина в длинном, тусклом платье и платке.

— Здравы будь, Родж! — крикнула она мужику.

— Здорово, Арин! — буркнул он в ответ, даже не оборачиваясь.

Я водила взглядом по улице. Не было ни одного фонаря. Ни намёка на асфальт — только утоптанная, рыжая от глины земля с глубокими колеями. Ни проводов, ни антенн, ни машин. Ничего не указывало на современную цивилизацию.

В шоке я отшатнулась от окна. Поясницей ударилась о хилый стул, на спинке которого висели серое платье и грязный платок.

*Где я? Дыхание участилось. Что это за место? * — Голова кружилась, в глазах темнело.

Я начала осматривать комнату, и мой взгляд зацепился за зеркало. На стене возле дверного проёма висело небольшое, овальное зеркальце в потёртой деревянной раме. Оно было грязным, покрытым пятнами и паутиной, но отражало.

Меня потянуло к нему, как магнитом. Я подошла, затаив дыхание, и замерла.

В зеркале на меня смотрела молодая девушка. Лет восемнадцати, максимум — *мне же двадцать семь*. Лицо — бледное, исхудавшее до тени, с впалыми щеками и резко очерченными скулами. Под глазами — тёмные, почти фиолетовые круги. Большие, карие глаза миндалевидной формы — *у меня глаза голубые* — смотрели с выражением немого, животного ужаса. Растрёпанные, грязно-каштановые прямые волосы — *мои были рыжими и кудрявыми* — спадали на узкие, худые плечи. На ней — длинная, грубая рубаха из небелёного полотна, чужая, уродливая.

Я медленно, дрожащей рукой, подняла ладонь и коснулась щеки. Холодная, чужая кожа. Твёрдая кость под ней. В зеркале отражение повторило движение с жуткой точностью.

— Нет… — хриплый шёпот сорвался с моих — её? — губ. — Этого не может быть. Это не я.

Но память, уже не моя, а какая-то чужая, рваная, начала подкидывать обрывки. Вспышка: смех мужчины с добрыми, усталыми карими глазами, запах масла и металла. *Папа…* Другая: голодная пустота в животе, пустой деревянный стол и тяжёлый, осуждающий взгляд женщины с тугой седой косой. *Тётя Нурсил…* Третья: давящее одиночество в этой самой комнате, когда тишина звенит в ушах, а кричать нельзя.

И имя. Оно всплыло из этих обрывков, готовое и чёткое, как будто я носила его всегда.

**Онира.**

Имя девушки в зеркале. Имя, которое теперь было моим.

В этот момент снаружи, прямо под окном, раздался резкий, раздражённый молодой голос:

— Онира! Вылезай, а то зайду и сам тебя вытащу!

Голос был чужим. Но в ответ на него всё это тело содрогнулось знакомой, унизительной дрожью — глубокой, мышечной памятью страха. Я стояла перед зеркалом, в теле незнакомой, истощённой девушки и ничего не понимала. Сильный стук в дверь заставил меня вздрогнуть и подпрыгнуть на месте. Сердце колотилось где-то в горле.

*Нужно не выдать себя.*

Мысли метались, пытаясь найти хоть какую-то опору. У меня не было выбора. Я заставила ноги сделать шаг от зеркала, потом ещё один — навстречу неизвестному, к той двери, за которой ждал кто-то, кто знал это тело и это имя.

Глава 3

Стук в дверь был как удар грома в тишине, не оставляя времени на сонные грёзы. Этот звук пронёсся по моим — нет, по её нервам, словно электрический разряд. Голос за толстыми досками — молодой, грубый, пропитанный раздражением до самого дна — заставил всё внутри сжаться в ледяной, болезненный комок. И это было не моё «всё». Это тело, тело Ониры, отозвалось без моего ведома и желания: сердце ёкнуло где-то в горле, забилось неровно и часто, дыхание спёрло так, что в ушах зазвенело. Мышечная память страха. Оказывается, страх может жить не только в душе, но и в мышцах, в самой плоти.

— Онира! Выходи! — пауза, напряжённая, как туго натянутая тетива, затем взрыв с новой силой: — Иначе я сам зайду!

Мозг заработал с ошеломляющей чёткостью. Я подошла к двери, не открывая её.

— Минуту! — мой голос прозвучал хрипло, неестественно. — Я не одета.

Тишина за дверью. Не одобрительная, но и не возражающая. Значит, минута у меня есть.

Я отшатнулась от двери, и взгляд метнулся по комнате, выискивая что надеть. Увидела тот самый хилый стул, об который я ударилась поясницей. И вспомнила: на его спинке висело платье. Я подошла и взяла его в руки. Грубая, колючая ткань впивалась в кончики пальцев. Длинное, темно-серое, самого простого, прямого покроя, пахнущее пылью, дымом и тяжёлым, кислым потом. Рабочее платье. Когда я сняла его со стула, на пол бесшумно упал небольшой квадрат из такой же грубой ткани — грязный платок, видимо, для головы. Деревня, солнце, пыль, грязь — всё складывалось в жёсткую, безрадостную логику.

Я быстро стянула рубаху, и надела платье. Ткань неприятно касалась кожи, колола подмышки. Не раздумывая, я направилась к зеркалу, чтобы повязать платок, убрав спутанные, грязно-каштановые пряди под него. И уже подходя к двери, поняла — я босая. Стопы остро чувствовали холод и шероховатости дощатого пола. А где обувь? И есть ли она вообще?

Я обернулась, посмотрела в сторону стула — рядом ничего. Взгляд метнулся обратно, к двери. И там, рядом с порогом, на полу, стояла пара стоптанных, крестьянских башмаков из толстой, жёсткой кожи на тонкой, почти стёршейся подошве. Хорошо. Хоть что-то. Я подошла, надела их. Они были жёсткими, неудобными, натирали косточку у большого пальца и немного великоваты. Но это всё равно было лучше, чем босиком. Бесконечно лучше.

С обувью на ногах я вернулась к двери. Сделала глубокий, почти истеричный вдох. Прохлада раннего утра, пробивавшаяся сквозь щели, щекотала кожу даже сквозь грубую ткань платья. Я отодвинула простой деревянный засов, взялась ладонью за массивную, холодную железную скобу вместо ручки. Ещё один вдох, уже последний перед прыжком в неизвестное. И потянула.

Тяжёлая дверь, подавшись, издала резкий, дребезжащий визг, заставляя содрогнуться.

На пороге, залитый первыми, косыми и уже тёплыми лучами солнца, стоял парень. И тут же, без моего вызова, память Ониры услужливо, почти добродушно подкинула мне информацию о нём. Джак. Двадцать два года. Двоюродный брат Ониры. Тёмно-русые, неопрятные волосы. Глаза серо-голубые, маленькие, глубоко посаженные в щекастом лице с низким, упрямым лбом. Коренастый, с широкими, накачанными плечами, он казался вырубленным из куска дуба. А на его лице вечное недовольство уже успело вырезать жёсткие, преждевременные складки у губ и на лбу. Его взгляд — быстрый, оценивающий, лишённый любопытства — скользнул по моему платью, по платку, по лицу. В его глазах не было ни капли тепла или родственного чувства. Лишь привычное, укоренившееся презрение и спокойная, неоспоримая власть.

— Выспалась, принцесса? — бросил он, не дожидаясь ответа, и где-то в глубине чужого сознания, как отголосок, всплыло воспоминание: как маленькую Ониру с нежностью и гордостью так называл её отец. Слово, ставшее язвительной насмешкой. — Вали, быстро к телеге.

Он развернулся на каблуке своего крепкого сапога, не удостоив меня ещё одним взглядом, и зашагал прочь тяжёлой, уверенной походкой. Я, на автомате, щёлкнула деревянной щеколдой, закрывая теперь уже «свой» дом, и пошла за ним, стараясь не отставать, увязая в размокшей после ночной росы земле. Холодная грязь под тонкими, почти не защищающими подошвами заставляла семенить быстрее.

И пока я шла за его широкой, не знающей сомнений спиной, в голове, поверх собственного хаоса из неверия и паники, начали медленно всплывать, как со дна тёмного пруда, чужие картинки. Не мои. Её. Ониры.