Стеклянный мир - Кун Кун - Страница 2

– Проголодалась?

Чэнь Сянлань придирчиво оглядела не до конца проснувшуюся растерянную Чжоу Вэй и протянула руку, чтобы пригладить волосы у дочери на лбу. Когда-то она переживала, что у Чжоу Вэй не вырастет хорошая шевелюра: в младенчестве у девочки были уж совсем редкие блеклые волосики, но после нескольких стрижек они постепенно стали гуще, словно ожившие саженцы, а теперь и вовсе колосились, как сорная трава. Малышка была точь-в-точь как сорняк: умудрялась выживать, несмотря ни на что. Опустив руку, Чэнь Сянлань погладила кончиками пальцев добела затертый край баула и, не дожидаясь ответа Чжоу Вэй, сказала:

– Если проголодалась, сходи вон к тому киоску и купи себе что-нибудь поесть.

Она достала из кармана несколько аккуратно сложенных купюр и сначала всучила дочери две из них, но, немного подумав, добавила к ним еще парочку. После этого, будто спохватившись, поспешно сунула оставшиеся купюры обратно в карман и велела Чжоу Вэй пошевеливаться. Та взяла деньги, покосилась на мать, потом на киоск, и замотала головой, сказав, что не голодна. Чэнь Сянлань помрачнела и, уже не церемонясь, заявила приказным тоном:

– Делай, что тебе говорят.

Чжоу Вэй неохотно сползла с сиденья, словно оттягивая время, а потом снова замешкалась, не отрывая взгляда от матери. Прошла чуть ли не целая вечность, прежде чем Чжоу Вэй наконец решилась и, стиснув зубы, быстро метнулась к киоску, точно крольчонок. На бегу она испуганно оглядывалась: казалось, если она промедлит и не успеет обернуться, Чэнь Сянлань исчезнет.

Хозяин киоска уже сворачивал лавочку. Он замахал руками, объясняя, что собирается закрываться, но Чжоу Вэй так долго и пристально на него смотрела, не говоря ни слова, что он в итоге смягчился и, открыв металлический контейнер для готовой еды, предложил девочке то, что осталось:

– У меня тут парочка лепешек с мясом, будешь?

Чжоу Вэй закивала головой, прямо как курица, клюющая зерно, и протянула мужчине купюру. Хозяин киоска открыл выдвижной ящик и принялся неторопливо копаться в ворохе налички, битый час пытаясь отыскать банкноту нужного номинала. Когда сдача наконец нашлась, Чэнь Сянлань и вправду исчезла. Чжоу Вэй, зажав в руке лепешку с мясом, стояла перед пластиковым стулом, на котором остался лежать клетчатый баул. На личике у девочки так и застыла наивная заискивающая улыбка. Чжоу Вэй оглянулась по сторонам, но матери нигде не было. Через мгновение обширный полупустой вокзал сиреной рассек громкий детский плач. Один из спавших на пластиковых стульях зевак лишь слегка дернул ногой и вновь провалился в мир сновидений; кто-то из картежников, закончив партию, перегнулся через стул и завертел шеей, надеясь разглядеть, в чем дело, но был остановлен шелестом тасующихся карт и вернулся к игре; несколько сердобольных тетушек подошли поближе, чтобы узнать, где же родители малышки. Но девочка не отвечала, продолжая рыдать и колотясь в механической истерике, словно внутри у нее сломался некий отвечающий за плач датчик.

– Возвращаюсь я из туалета и вдруг слышу, как вдалеке плачет ребенок. Подхожу посмотреть, а это ж моя ревет. Вокруг нее целая толпа собралась, никто не мог ее успокоить.

Потом Чэнь Сянлань время от времени вспоминала о том случае, каждый раз посмеиваясь, будто видела в дочке нечто забавное.

– Она решила, что не нужна мне, – говорила она. – Эта девчонка с малых лет была большой фантазеркой. Мне потом учительница сказала, что это проявление творческого начала, тогда я и успокоилась.

Мать рассказывала эту историю и раз, и два, и три, а потом и больше десяти раз, пока окончательно не убедилась в собственных словах. Все равно как с обильным употреблением спиртного или регулярным курением: для формирования привычки нужен срок в двадцать один день, по истечении которого навык уже усвоен. Чэнь Сянлань начала верить, что все сказанное ею – чистая правда и что у нее с самого начала не было мыслей сбежать. Она настолько нуждалась во лжи, что готова была твердить одно и то же, как зомби, из раза в раз прибегая к избитым клише. Чжоу Вэй обнаружила эту слабость матери, словно едва заметную крошечную родинку у нее на теле. Сначала Чжоу Вэй удивилась, но чем дольше думала, тем отчетливее понимала, что тут нет ничего необычного: ее мать – простой человек из плоти и крови. Однако Чэнь Сянлань отказывалась признавать собственную слабость, потому что та служила позорным клеймом известного ей дезертира:

– Это твоему отцу мы не нужны.

Слова мудрости, размещенные на белой стене их гостиной, завешенной грамотами, не были видны для случайных гостей. Чужие замечали лишь награды, сверкавшие багрянцем и золотом, словно плоды урожая по осени. Только мать и дочь могли разглядеть сокрытые среди регалий изречения. Иероглифы были ослепительнее любой из грамот: вечно сияющее солнце, золото, которое никогда не потускнеет, – карта бацзы[1], значения символов которой Чжоу Вэй стала заучивать, едва научившись говорить. Трактовками оттуда пользовалась Чэнь Сянлань, когда наставляла дочь насчет природы любви и ненависти, преданности и почтительности, и также базовых этических норм, необходимых для вхождения в социум. Вперед всех глаголов, описывающих отношения, Чжоу Вэй выучила слово «нужен», а потом «не нужен». Человеку куда проще определить, нужен ли ему другой человек, чем решить, нужна ему кровать или нет.

Ровно так же Чэнь Сянлань вечно жаловалась на их железную панцирную кровать, но так и не заменила ее. На протяжении многих лет стальная койка ночами наскрипывала одну и ту же жалостливую песню, сетуя, что в ее-то годы на ней все еще ворочаются с боку на бок. Чэнь Сянлань была вынуждена водружать на жесткий каркас всё новые слои одеял и тюфяков, чтобы прикрыть неумолкающий рот койки. Но, к сожалению, даже это не заставило кровать замолчать: хотя теперь ее голос звучал невнятно, в нем стало еще больше горечи и обиды. В былые ночи топорщившиеся звенья сетки упирались в спину Чжоу Вэй через матрас, словно неровный частокол зубов, который то смыкался, то размыкался, отчего девочке все время казалось, будто в следующую секунду ее проглотят. Она лелеяла эту выдумку, словно сказку о волшебных бобах, вот только в ее изложении бобовый стебель превращался в стальную проволоку. Все-таки сказкам следует идти в ногу со временем. Чэнь Сянлань тоже знала, как идти в ногу со временем: железные зубья кровати пронзали ее сновидения, и потому она научилась создавать для себя новые, опираясь на научные методы.

Царство снов скрывалось на дне белого пластмассового пузырька, хотя, когда его открывали, оттуда не вырывалась струйка молочного дыма, как из волшебной лампы, а всего-навсего украдкой выкатывалась маленькая круглая белесая таблеточка и падала в ладонь Чэнь Сянлань. Сначала Чжоу Вэй было любопытно, и она тихонько выглядывала из-под ватного одеяла, желая выведать тайну сновидений матери. К несчастью, девочка напрочь забывала о еще одном лазутчике – панцирной кровати. Стоило только пошевелиться, как скрипучий голос спешил выдать шпионку.

– Ах ты засранка! Еще не спишь?!

По ночам, когда ей был необходим сон, Чэнь Сянлань становилась особенно раздражительной. Но после того как очередная вспышка гнева разгоняла посторонний шум, ее сны медленно проступали из небытия. Крошечные белые таблетки, словно заблудившиеся солдаты, осторожно прокладывали себе путь сквозь душный и жаркий тропический лес тела Чэнь Сянлань. Очень скоро они попада́ли в расставленные тревогой ловушки, и тогда командование направляло к ним еще больше огневой мощи. Солдаты в белой униформе бросались в атаку один за другим на перепутье длинных и узких багровых вен. Таблетки выжидали, а потом наносили удары из засады, и через несколько часов сила артиллерийского огня достигала пика, после чего наступал период полураспада – время отдыха и переформирования боевого отряда. Очередной прожитый день лежал в руинах. Среди развалин возвышалась покосившаяся гора выпотрошенных дочиста белых пузырьков. Чжоу Вэй тайком прикарманивала их, а потом прятала в выдвижном ящике. Она оставляла подробные надписи на каждой баночке о времени вскрытия и употребления их содержимого, как делают люди на кладбищах, высекая слова на надгробиях. И все же это были всего лишь памятники с пустыми утробами. Одетые в белую униформу солдаты навсегда пропадали в ночных джунглях.