Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 6

Мелькнула мысль: а может, он сам не знает, зачем ко мне пришел, не знает, где подхватить потерянную мысль, однако своим окольным коварным путем он дал мне понять, что я остаюсь пленником. Он произнес, спокойно и строго:

— Ты останешься здесь. Место это станет домом наших фантазий. То место, о котором мы мечтали так много лет. — Потом он взглянул на меня и добавил: — Если покинешь этот дом, всю свою жизнь проведешь в погоне за тем, что найти невозможно. Пустыня дала тебе нечто. Одиночество дало тебе нечто более глубокое и осмысленное, чем то, что нам дали революция и политика. Выйдя наружу, ты не найдешь там ничего, совсем ничего. Ты достиг величия. Ты жил в полном уединении. Прошу тебя, друг, не пытайся выйти наружу. Там все разрушено так, что обратно уже не сложишь. — Он глубоко вздохнул и повторил: — Не выходи наружу в поисках того, чего не найдешь.

Он договорил и хотел уйти, но я удержал его у двери и сказал:

— Дружище Якуб, тот, кто снес участь узника, должен нести и бремя свободы. Я не умер. Я с этим смирился и знаю наверняка, что жив. Каждый день, год за годом я сражался за жизнь. Каждую ночь мне являлись призраки и видения, и я кричал: «Я еще жив. Я еще живу!» Нет, Якуб, дорогой друг, мой предводитель. Нет между нами незавершенных дел или упований — за вычетом одного. Одного-единственного. Скажи: где Сарьяс-и Субхдам?

И тем самым я отворил шлюзы.

Много лет назад Лавлав и Шадарья дали друг дружке нерушимую клятву. Не выходить замуж, не обрезать волосы и не петь поодиночке, а еще носить одно только белое. Соглашение это возникло в те времена, когда в доме у сестер разразилась война песен, за четыре года до того вечера, когда разбушевавшаяся стихия принесла к ним Мухаммад-и Дилшуша.

Им тогда было четырнадцать и пятнадцать лет соответственно, обе были тайно по-девичьи влюблены, и каждая день и ночь пела в своей душе. Беда заключалась в том, что пели они одновременно, но каждая свою песню. Долго длилась эта битва песен. Случались ночи, когда — просто чтобы побесить друг дружку — они не умолкали до самого утра, пока горло не начинало кровоточить. Пели, пока не угаснет последний луч, а потом разгоралась заря, а они все пели лицом к лицу. Вставало солнце, и они впадали в изнеможение, будто два упрямых безжалостных воина. Внезапно, в один и тот же миг, они прекращали петь, не признавая поражения, и полумертвыми падали каждая в свою постель. Никому не ведомо, сколько длилась эта война, сколько времен года сестры провели в битвах.

Однажды вечером во время этой распри Шадарья-и Спи заболела, да так, что оказалась у порога смерти. Только Лавлав-и Спи знала, почему ее сестра умирает: виной всему была неразделенная любовь. Весна шла к завершению, когда Шадарью положили на носилки и отвезли на серьезную операцию. Утро то тонуло во тьме. С неба всю ночь падал песок. Прежде чем Шадарья-и Спи отправили в операционную, причем врачи отказывались говорить, выживет она или умрет, Лавлав-и Спи все же пришла с ней повидаться, извиниться и поплакать над ней. Проведя ночь без сна, она явилась со слезами на глазах и глубоким сожалением в голосе.

Шадарья ждала. Проведя обряд слез и рыданий, объятий и причитаний, взаимных прощений и нерушимых клятв, сестры пообещали жить вдвоем, покуда смерть их не разлучит, носить одинаковые одежды, никогда не обрезать волосы, а петь всегда только вместе. Примирение было столь истовым, что, если бы медсестры тут же не увели Шадарья-и Спи в операционную, клятвы оказались бы куда длиннее и многозначнее. Но сестры увели Шадарью прочь, а Лавлав держала ее за руку до самой двери операционной. Прежде чем лечь под нож хирурга, Шадарья сказала Лавлав:

— Дай мне слово, что никогда не отречешься от своих клятв.

Лавлав, обуреваемая чувствами, произнесла сквозь слезы:

— Клянусь, что никогда не выйду замуж, никогда не стану петь без тебя, обрезать волосы и носить иной одежды, кроме белой.

Так и родилась нерушимая клятва, связавшая двух сестер.

Жизнь у них была сложная, обремененная тайнами. Когда Шадарью выписали из больницы, они повторили все клятвы в ночь летней песчаной бури. Записали нерушимый зарок на листке бумаги, подписали собственной кровью, положили в бутылку черного стекла и закопали под гранатовым деревом, о котором знали лишь они, — зеркальным отображением иного дерева, которое человек по имени Насим-и Шазада[9] посадил в другом месте.

После этого события приняли опасный оборот. Обеих сестер будто заколдовали. Они совсем не походили на других девушек: странная загадка таилась в их холодном, спокойном, неподвижном взгляде. Если они на что-то смотрели, то долго не отводили глаз, и, хотя во взорах их не было ничего недоброго, всем становилось не по себе. Казалось, глаза их великоваты для их тел. А еще они умели наполнять их холодным безразличием и, с той же легкостью, простодушием. Белые одежды, одинаковый рост и длинные неприбранные волосы, которые росли с невероятной скоростью, делали их похожими на двух колдуний, чья магия для всех загадка. Они единственные из всех девочек в школу ходили не в форме, а на похороны являлись в белом. На свадьбах трудно было отличить их белые наряды от наряда невесты. Было в них нечто непроницаемое для взгляда, странное непостижимое молчание.

На деле же Лавлав-и Спи и Шадарья-и Спи не были ни жестокими, ни колдуньями. Предрассудки на их счет порождали внешность и поведение, но их не тревожили эти мифы, которые все множились и обрастали подробностями. Некоторое время они с одержимостью читали и разбирали гороскопы. Начали постигать искусство гадания по руке, вглядывались в чужие ладони на праздниках и похоронах. Часто отступали в сторону, не сказав ни слова. Их молчание, проистекавшее от плохого знания астрологии и приемов гадания, расценивали как молчание двух девушек, прочитавших на чужой ладони самое черное предсказание. Люди уходили от них недовольные, растерянные, с сомнением, недоверием и тяжестью на душе.

Девушки стали настоящими изгоями, потому что их наряды и поведение разительно отличались от остальных. Жили они особняком, мужчины их чурались, не из-за отсутствия красоты, а потому что в глазах их светилась сила, мужчин пугавшая. Их властные голоса не вязались с желаниями мужчин, которым нравилось одно — завоевывать женщин, будто захватывая чужую страну. И мужчины, в силу своей слабости, не приближались к сестрам, все изменилось только с появлением Мухаммад-и Дилшуша. И странные эти запутанные отношения — единственное, что у них было, — вытеснили все остальное. Просыпаясь по утрам, девушки еще до завтрака пели новую песню. Песни служили им молитвами. Они были дочерями непостижимой эпохи. В Бога не верили, но крепка была их вера в пение.

Никто не знает, как именно Мухаммад-и Дилшуша влюбился. Жизнь девушек во всем отличалась от его собственной. Он принципиально не признавал хитросплетения и тайны и всегда стремился к прозрачности. Мир его был бесконечно далек от мира двух сестер. Не подведи его буря, они никогда бы не встретились, вот только он верил в бури. И вера эта влекла его во тьму собственной участи.

Мухаммад-и Дилшуша жил своими фантазиями и множеством ключей собственного изготовления: ключей к жизни и смерти, любви и одиночеству, тайнам и молчанию, дружбе и ненависти, вымыслу и истине. Он вырос городским сиротой, после того как отец его ушел в горы и присоединился к борцам за свободу. В один прекрасный день он открыл глаза и обнаружил, что он — удачливое дитя успешной революции. После ее победы и возвращения революционеров в города он некоторое время был счастливейшим из юношей. Одним из тех, кто вручает цветы на официальных церемониях. С неизменно сияющей улыбкой и блеском в глазах. Взор его был слишком чист, чтобы скрывать хоть какие-то тайны; лицо напоминало бьющий из земли ключ, где явственно видно дно. В глазах — неизменное простодушие, и оно выделяло его как чужака в мире, выстроенном из тайн.