Запретная алхимия - Макьюэн Стейси - Страница 2

В конце сентября я села в поезд.

Труба локомотива оставляла за нами густые клубы дыма, пачкая окна вагона, и я подумала, не тянется ли этот дым за нами от самого дома. Я прижалась носом к стеклу и вгляделась в далекий силуэт Скарри, на прощание показала городу средний палец и отвернулась от него навсегда.

Вагон был до отказа набит детьми: всем, как и мне, по двенадцать лет, в заношенных чулках, с ресницами в саже и с кашей в голове, надо полагать. По проходу, борясь с инерцией, протискивались сопровождающие дамы в длинных шерстяных юбках и с лоснящимися от пота лицами. Одна из них, перегнувшись через сиденье, поправила кружевной воротничок на моей блузке, даже не взглянув мне в лицо.

Они безрезультатно кричали на тех, кто свешивался с сидений, на мальчишек, посмевших снять шапки, на девчонок, задравших платья выше колен. «Сядь ровно! Вытри нос! Опусти рукава!» Но их мольбы тонули в общем гвалте. Дети Скарри галдели и скандалили.

Нас переполняло предвкушение приключений. Мы неслись навстречу чему-то новому. Огромному, пугающему и головокружительно возможному.

Возможному.

Я уцепилась за это слово. Меня не захлестнул тот же дикий восторг, что и остальных. Я сидела тихо и не двигаясь, вцепившись в пачку кое-как скрепленных между собой пергаментных листов, испещренных набросками портретов и зарисовками растений.

Я смотрела прямо перед собой, но видела лишь то, что рисовало мне воображение: белые мраморные стены, чистый холст. Накрахмаленные белые блузы и перепачканные фартуки, пропитанные запахами краски, глины и угля. Перед моим мысленным взором раскинулся пейзаж с бесконечными крышами, где церковные шпили и колокольни устремлялись так высоко, что с них, казалось, можно было увидеть весь континент.

Вскоре картины сменились снами. Хаос в вагоне то нарастал, то стихал. Паровой котел кашлял. Пол дрожал под ногами. Нас уносило все дальше и дальше от всего, что мы знали.

За всю дорогу до столицы я ни разу не вспомнила о доме.

Были лишь сны о ярко-алой крови, что превращалась в иссиня-черную.

Севернее от Скарри уже другой поезд с хрипящим свистом прибыл на станцию Кентон-Хилл. Мальчик по имени Патрик Колсон сел в свой вагон и вытер потные от волнения руки о сиденье. Он помахал брату и матери и мысленно пообещал, что завтра вернется домой.

Когда поезд с грохотом тронулся, Патрик вздохнул и вжался спиной в деревянную скамью. До боли впившись пальцами в бедра, он тихонько выругался.

Ему казалось, что ощущения от ускользающего все дальше дома были похожи на медленную ампутацию. Зародившийся еще за завтраком ужас тихонько зашевелился внутри.

Тем временем прощальный гудок поезда перебил стук колес. Он до странного походил на сигнал, извещающий о конце смены в шахтах. Его брат и отец всегда заступали во вторую смену, никогда в первую. Когда завтра Патрик вернется в Кентон-Хилл, он присоединится к своей семье.

В крови, унаследованной им от отца, а тем от отца его отца, поколениями оседала копоть. И вся эта поездка на поезде казалась Патрику абсолютно бессмысленной затеей. Искусники в столице не сказали бы ничего нового о его будущем. Что ему действительно было нужно, так это вернуться к матери. В их дом из черного кирпича с эркерными окнами, низкими потолками и, казалось, сжимающимися вокруг стенами. В холмы, заросшие желтой пожухшей травой. Вернуться к мельницам, каналам и вездесущим гигантским дырам в земле, день ото дня поглощавшим и отпускавшим после смены сотни шахтеров. Каждое утро Патрику приходилось дожидаться гудка с ночной вахты, только так он мог застать отца и брата и убедиться, что в очередной раз шахта их отпустила. Ему нужно быть дома в том случае, если – не дай Бог! – возвращаться будет уже некому.

Мысли Патрика беспокойно роились, а по всему континенту, в десятках самых разных шахтерских городков звучал гудок о конце смены. В направлении столицы по рельсам грохотали бесчисленные поезда.

Патрику, как и Нине из Скарри, не было дела до взбудораженных детей вокруг. Тем не менее уснуть ему так и не удалось. Он украдкой вытер текущие по щекам слезы и постарался подавить порожденную гневом тяжесть и тошноту. Вздернув подбородок, мальчик уставился прямо вперед. Патрик бросал вызов проклятым искусникам, пусть только попробуют забрать его в их гребаную Школу.

Им уже принадлежал весь мир.

Но его они не получат.

Проводники повели нас пешком к самому сердцу Белавер Тренч. И тут меня вдруг охватил ледяной страх: я почувствовала себя крошечной пылинкой на разворачивающейся передо мной бескрайней карте мира.

Мне всегда было тесно в Скарри. Даже в детстве, когда все вокруг кажется огромным, наш городок был для меня слишком мал. Ма всегда говорила, что моему воображению необходимо пространство. «Такие девочки, как мы, – повторяла она, – рождены для большего, понимаешь?»

О, я понимала. И даже то, о чем она молчала. Поняла, когда за ней хлопнула дверь. Поняла, когда отец плакал по ночам, а соседи судачили, куда же она сбежала.

Наверное, теперь она была в таком же месте – огромном, поражающем воображение. Ну или горела в аду. Впрочем, мне было все равно.

Белавер-Сити – магнит для мечтателей и изобретателей. Город творцов и художников. Город, где рождается само созидание, и вот я – в самом его сердце.

Я стащила у дяди «Антологию Белавера» и изучила все чертежи, схемы и фрески. Сколько себя помню, я донимала отца вопросами: «А котельную придумали искусники или ремесленники? А подъемники в шахте? А конвейеры? Неужели конвейеры – тоже их рук дело?» Мне казалось важным докопаться до самой сути. Городки на окраинах были лишь закупоренными артериями, ведущими к этому сердцу.

Никогда прежде я не видела таких высоких, тесно стоящих зданий. Дома – один к одному: красная черепица, ослепительно-белые фасады. Дверные проемы обрамляли арки и ниши, крутые ступени вели к выложенным плиткой площадкам. Девочка впереди ахнула, указывая на видневшийся вдали золоченый купол. На самом верху смутно угадывался силуэт человека, а перед ним золотая филигрань на куполе плавилась и менялась, сплетаясь в новые узоры. С окон и балконов каскадами свисали цветущие лианы. На водостоках чистили перья толстые голуби. Мимо сами по себе, без всякого погонщика, катились груженные углем вагонетки.

По улицам плыли женщины в пышных юбках, спешили мужчины в галстуках и пальто. Завидев нашу процессию, они оборачивались и понимающе улыбались. Малыши дергали матерей за подолы, хныча, что им еще так долго ждать своего двенадцатилетия.

Какой-то мужчина сжал кулак и дунул в щель между пальцами. Внутри вспыхнул огонек. Мужчина раскрыл ладонь, огонек выпорхнул, рассыпался на искры и взмыл вверх, словно стайка голубей. Искры взлетели и зажгли уличные фонари.

– Чародей огня, – прошептал кто-то рядом.

По всему городу бежала вдоль улиц по узким желобкам, не шире ведра, чистая вода. Жителям стоило выйти за порог, чтобы набрать ее. Интересно, сколько чародеев воды трудится, чтобы поддерживать эту систему?

Были здесь и ремесленники, которых легко было узнать: их повозки не двигались сами, их приходилось толкать. Одежда у работяг была попроще, на лбах блестел пот. Похоже, даже городу, процветающему благодаря гению искусников, не обойтись без черной работы. Тем более что ремесленники обладали тем, чего не было у искусников, – недюжинной силой и выносливостью.