Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 2

Я поднял правую руку и сжал кулак. Разжал. Согнул пальцы. Никакой боли. Я аккуратно, чтобы не привлекать внимания, присел — полный присед, на корточки — и встал. Колено сработало как механизм, в который вложили все детали: плавно, без хруста, без той тянущей боли под чашечкой, с которой я прожил последние три года.

Целое колено.

Дёмин сказал: не пущу, будешь обузой. Он был прав. Здесь я не буду обузой.

Здесь — это сорок первый год, начало самой кровопролитной войны в истории. Здесь каждый день — это несколько тысяч убитых. Здесь за четыре года погибнет столько, что цифра не помещается в голове.

И здесь у меня наконец есть тело, которое может делать то, что я умею.

Я не успел додумать эту мысль до конца. Гром пришёл с запада.

Не раскат — сплошной, катящийся, как будто где-то за горизонтом обрушился весь запас грома за все годы разом. Земля под колёсами вагона слегка вздрогнула. Боец рядом повернул голову.

— Гроза, что ли?

— Нет, — сказал я. — Не гроза.

Я смотрел на запад, на розовеющее небо. В вагоне за спиной начали просыпаться. Тот особый шум, который бывает, когда много людей одновременно понимают: что-то не так, — но ещё не понимают что.

— Слушай, — сказал я бойцу. — Где ваш ротный?

— В соседнем вагоне, должно быть. Капустин.

— Скажи ему, чтобы шёл сюда. Быстро.

— Это с чего ты…

— Быстро.

Что-то в голосе сработало. Боец затушил самокрутку о стену вагона и пошёл.

Я стоял в дверном проёме и смотрел на запад.

Меня не взяли на войну, которую я понимал и хотел. Зато бросили на войну, которую я знал — в самую её чёрную точку, в июнь сорок первого, в теплушку у Бреста, в тело рядового с семью классами образования.

Иногда думаешь, что выбора нет. Оказывается, выбор просто приходит в другой форме.

На западе разгоралось.

Война началась.

Меня зовут Ларин Сергей Иванович, тысяча девятьсот двадцать первого года рождения, призван Воронежским РВК, образование семь классов, холост.

Я прочитал это в красноармейской книжке, пока Капустин ещё не пришёл. Документы лежали в вещмешке под нарами — клеёнчатый конверт, немного влажный по краям. Я открыл его аккуратно, изучил за три минуты, убрал обратно.

Итого: я — деревенский парень из Воронежской области, призванный весной сорок первого. До армии, судя по мозолям на руках этого тела, работал физически — скорее всего в поле или на заводе. Семь классов — это значит, читает, считает, но не более. Никакой специальной подготовки. Никаких отличительных навыков.

Легенда так себе. Но другой нет, и не будет.

Гул с запада не прекращался. Он нарастал медленно — не взрывами, а той низкой непрерывной нотой, которую не сразу распознаёшь как артиллерию, если никогда её не слышал. В вагоне уже почти все проснулись. Кто-то выглядывал в щели между досками. Кто-то крестился — неловко, почти стыдясь. Молодой совсем боец у дальней стены — я потом узнал, что ему было восемнадцать и звали его Петров Коля — сидел с трёхлинейкой поперёк колен и смотрел в пол с таким лицом, будто решал очень сложную задачу.

Поезд замедлился.

Это было плохо. Стоячий состав на открытом перегоне — это мишень. Я отошёл от двери вглубь вагона и начал смотреть по сторонам уже по-другому — профессионально, с расчётом. Выходы: дверь слева, дверь справа, в торце вагона доски рассохшиеся — при нужде выбьешь плечом. Укрытие снаружи: судя по тому, что я успел увидеть, справа по ходу движения невысокая насыпь, за ней лес метрах в сорока. Слева — поле, открыто, плохо.

— Ларин.

Я обернулся.

В дверном проёме стоял Капустин.

Я ожидал увидеть кого угодно — усталого кадровика, растерянного мобилизованного, молодого лейтенанта с горящими глазами. Капустин не был ни тем, ни другим, ни третьим. Лет тридцати восьми, среднего роста, с лицом человека, который давно перестал удивляться жизни и от этого стал очень устойчивым. Финская война — угадывалось по тому, как он стоял: не навытяжку и не расслабленно, а именно так, как стоят люди, которые уже бывали под огнём и знают, что это нестрашно, просто неприятно.

Петлицы — три кубика. Старший лейтенант.

— Огурцов сказал, ты меня звал, — произнёс он без интонации. Не вопрос, просто констатация.

— Звал, товарищ старший лейтенант.

— Зачем?

Я секунду подумал, как это подать. Вариант первый: изложить всё прямо — мол, знаю, что происходит, слышите гром, это артиллерия, через сорок минут нас будут бомбить. Вариант второй: мягче, через вопросы, дать ему самому прийти к нужному выводу. Третий вариант: промолчать и действовать по обстоятельствам.

Капустин смотрел на меня ровно. Умные глаза. Не добрые, не злые — просто внимательные.

Я выбрал первый вариант.

— Это артиллерия, — сказал я, кивнув в сторону западного горизонта. — Тяжёлая, много стволов. Поезд встал — значит, связь с диспетчером потеряна или перегон впереди разбит. Сейчас придёт авиация. Стоячий состав на открытом перегоне — это приоритетная цель.

Капустин не изменился в лице. Это был хороший знак.

— Откуда знаешь про авиацию? — спросил он.

— Артиллерия — это подготовка. За подготовкой идут бомбардировщики. Всегда.

— Ты где это видел?

— Нигде не видел, товарищ старший лейтенант. Логика.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Я выдержал взгляд — спокойно, без напряжения. Именно так, как смотрят люди, которым нечего скрывать. Ну, почти нечего.

— Что предлагаешь?

Вот это был правильный вопрос. Не «кто ты такой», не «заткнись и стой на месте» — а «что предлагаешь». Я сделал мысленную пометку: Капустин слышит аргументы.

— Выводить людей из вагонов, — сказал я. — Рассредоточиться вдоль насыпи справа по ходу движения, по одному с интервалом не меньше десяти метров. Личное оружие — при себе. Шинели, вещмешки — бросить, не тащить. Лечь и не вставать, пока не скажут.

— Это приказ может отдать только командир эшелона.

— Командир эшелона сейчас, скорее всего, пытается выйти на связь с Брестом, — сказал я. — Времени на согласование нет.

Гул на западе стал заметно громче. Уже можно было различить отдельные удары — далёкие, но чёткие, как кто-то методично бьёт кулаком по столу где-то в соседней комнате. Несколько бойцов в вагоне невольно подались к стенам.

Капустин принял решение быстро. Именно так — без театральных пауз, без видимых колебаний. Просто кивнул.

— Третья рота. Моя команда. За мной.

Мы вышли за четыре минуты.

Я помогал — придерживал дверь, направлял людей словами: «не бегом, шагом, интервал, левее, ложись». Капустин работал с другого конца вагона. Мы не договаривались — просто делали одно дело и не мешали друг другу. Хороший знак номер два.

Тридцать семь человек легли вдоль насыпи. Справа — невысокий земляной вал, за ним редкий лес. Слева — поезд, длинный товарный состав, паровоз стоит, из трубы идёт пар. Впереди по дороге — узловая станция, до неё километра три, не меньше.

Я лёг рядом с Огурцовым. Тот молчал — лежал, уткнувшись подбородком в траву, и по лицу было видно, что происходящее ему не нравится, но он не из тех, кто говорит об этом вслух.

Небо было чистое. Голубое, почти белое у горизонта. Хорошая погода для авиации — я подумал об этом машинально, как думаешь о чём-то, что уже не изменить.

Они появились с юго-запада.

Сначала звук — ровный, многоголосый гул, не похожий на гром. Потом точки над горизонтом, которые быстро становились силуэтами. Хейнкели — He-111, средние бомбардировщики, я узнал их по характерным эллиптическим крыльям. Шли девяткой, плотным строем, высота метров восемьсот, не больше. Шли на станцию.

Но сначала — по составу.

Это я понял секунды за три до того, как они начали пикировать. Угол захода, скорость снижения, точка прицеливания — всё говорило об одном. Я уже открыл рот, чтобы крикнуть «глубже за насыпь», — и тут первая бомба ударила в голову состава.