Любовь до гроба - Воскресенский Константин - Страница 3

Он не стал ничего с ней делать. Оставил стоять.

Затылок тянул. Рубашка под лопатками прилипла – за ночь, незаметно. В глазах было сухо.

За окном шёл обычный день – с голубями на карнизе, с машинами во дворе СК, с женщиной, которая выбивала половик на балконе дома напротив. Всё было так, как бывает в девять утра пятницы в Подмосковье: бестолково, обыденно, живо. Нечаев смотрел на эту жизнь через стекло и ни о чём конкретном не думал. Он думал, что не спал. Думал это не как жалобу, а как факт, с которым надо обращаться аккуратно – делать меньше лишних движений, говорить короче обычного.

Настольная лампа горела – он не выключил её, когда рассвело. Снаружи уже лежал день; свет из окна падал на пол длинной полосой, чуть наискосок, до ножки его стола.

Лапин сидел напротив, за своим столом, и листал в телефоне спортивные результаты.

Это был его утренний ритуал, и Нечаев за шесть лет перестал его замечать так же, как перестаёшь замечать стук собственных часов. Лапин листал не из азарта, а потому что футбол был единственным предметом в мире, где счёт был однозначный: три – два, один – ноль, ничья. На его столе лежала папка с другим делом, открытая на первой странице, и к этой странице Лапин ещё не приступал.

В Подольск он перевёлся через пару месяцев после Нечаева – не столько за ним, сколько за повышением, которое ему здесь дали, а в Ярославле не дали бы ещё года три. Семьи у него никогда не было: в Ярославле не сложилось, а с годами и перестало искаться. Здесь, в новом городе, у него было тихое, не вполне признанное самому себе подозрение, что может быть ещё сложится – Подольск по сути не меньше Ярославля, людей может даже больше, а значит и шансов больше – в сорок с небольшим ещё не поздно, если не торопиться. Об этом он не говорил никому и меньше всего Нечаеву. Нечаев и так всё знал.

Телефон зазвонил резко, по-рабочему.

Нечаев снял трубку.

– Сергей Палыч? Морг, Наталья Петровна. Ты ночью был на Горького?

Голос был женский, немолодой, сухой, с той профессиональной ровностью, которая нарабатывается годами разговоров о телах.

– Был, – сказал Нечаев.

– Значит, тебе первому. Это не падение. Разрыв печени, разрыв брыжейки тонкого кишечника, кровоизлияние в брюшную полость. Переломы рёбер с пятого по восьмой слева, один с обеих сторон. Множественные удары тупым предметом – скорее всего, кулаком и ногой. Причина смерти – закрытая тупая травма живота.

Нечаев достал блокнот. Не открыл – подержал в руке.

– Давность, – сказал он.

– Свежие. Несколько часов до смерти, не больше. – Пауза. – И ещё по старым – есть.

– Какие.

– Старые переломы рёбер, заросшие. Два или три. Давние, годы. Гематомы разной давности на теле – некоторые свежие, некоторые недельные. Там… – она замялась, подбирая служебное слово, – там картина не первого эпизода, Серёж. По крайней мере, так читается.

Нечаев постоял с блокнотом секунду. Потом раскрыл его, написал одно слово и закрыл.

– Спасибо, – сказал он. – Заключение когда?

– Сегодня после обеда отпишу предварительное. Окончательное – после гистологии, недели через две.

– Хорошо.

Он положил трубку и остался стоять.

Он постоял ещё полминуты, потом снял трубку и набрал Скворцова.

– Владимир Михайлович. По ночной на ул. Горького – вскрытие показало не падение. Множественные травмы, разрыв печени. Передавайте мне, я уже еду.

На том конце что-то спросили. Нечаев ответил «да», ещё раз «да», выслушал, сказал «хорошо» и положил трубку.

Лапин всё это время не поднимал глаз от телефона. Но Нечаев знал, что он слышал каждое слово, – Лапин был из тех людей, которые умеют слушать, не показывая, что слушают. Это была его форма уважения. Иногда – удобная форма невмешательства.

– В МВД поедешь? – спросил Лапин, когда Нечаев снял с вешалки куртку.

– Да. Виктора уже туда везут.

Лапин провёл пальцем по экрану. Таблица чемпионата сменилась другой таблицей.

– А. Ну да. – Пауза, короткая, но заметная. – Бытовое.

Взял блокнот, сунул во внутренний карман.

– Сроки-то нормальные, – добавил Лапин, не поднимая глаз. – Подождём экспертизу, оформим.

Нечаев посмотрел на него – одну секунду, не дольше, – потом на кружку с чаем на краю стола, потом на дверь. Ничего не сказал. Вышел.

Лапин поднял глаза только тогда, когда за Нечаевым закрылась дверь. Посмотрел на кружку. Встал, подошёл, взял её, вылил в раковину в углу, сполоснул, поставил обратно на стол донцем вниз. Вернулся за свой стол.

Открыл чемпионат.

Кабинет в территориальном отделе МВД был тот, в каких работают следователи второго года: серый линолеум, сейф с облупленной краской, календарь ФСИН на стене с изображением храма на фоне зимнего леса, электрический чайник на подоконнике, у которого один бок оплавлен – давно кто-то забыл его включённым пустым. В комнате пахло старым табаком и нагретым линолеумом. Под потолком тихо и ровно гудела лампа дневного света. Окно было закрыто – наглухо, на шпингалет – и утреннее солнце уже лежало на подоконнике, на боку оплавленного чайника.

Виктор сидел на стуле у стены.

Он сидел в той же позе, в какой сидел ночью на кухне, – руки на коленях ладонями вниз, плечи опущены, взгляд в пол, – но стул под ним был другой: дешёвый, железный, с фанерным сиденьем, и на этом стуле он выглядел меньше, чем в своей кухне. В чужом кабинете человек всегда выглядит меньше, даже если сам этого не знает.

Переодеваться он после ночи не стал. Но поверх на нём была рабочая спецовка – тёмно-синяя, с жёлтой светоотражающей полосой на груди, – и на правом рукаве, у локтя, темнело свежее пятно от рабочей смолы. Нечаев посмотрел на это пятно и отметил: утром человек встал, не лёг, а встал – и пошёл на смену. Пятно было сегодняшнее, утреннее. Значит, работал и работу не бросал до последнего.

За столом сидел дежурный следователь МВД – тот самый, с коротким затылком. Он уже поднялся, когда Нечаев вошёл, и уже протянул папку.

– Сергей Палыч. Передаю.

– Спасибо, – сказал Нечаев.

Он взял папку, но открывать не стал. Стоял, держал её в левой руке, смотрел на Виктора и давал комнате устояться. Дежурный МВД постоял ещё секунду, понял, что здесь его уже не ждут, и вышел – тихо, не хлопая дверью. В коридоре за закрытой дверью что-то негромко говорили, смеялись над каким-то своим; через минуту голоса ушли.

Нечаев сел напротив Виктора, но не за стол – на соседний стул, развёрнутый боком, так, чтобы оказаться с Виктором на одной высоте и не ставить между ними столешницу.

Виктор не поднял глаз.

– Здравствуйте, Виктор Николаевич.

– Здравствуйте.

Это было первое утреннее слово Виктора, и оно легло в комнату так же, как легло вчерашнее ночное «наличными».

Нечаев открыл блокнот. Не новую страницу – ту, на которой утром, во время звонка из морга, написал одно слово. Это слово он прикрыл пальцем.

– Фамилия, имя, отчество.

Виктор сказал.

– Год рождения.

Виктор сказал.

– Место работы.

Виктор сказал – и назвал компанию, и бригаду, и фамилию бригадира, и сказал это точнее, чем о себе самом, как говорят о работе люди, для которых работа была последним прочным местом в жизни.

Нечаев записывал короткими пометками. Держал паузы. По ту сторону стекла во дворе МВД кто-то заводил машину в третий раз – аккумулятор садился, стартёр крутил вхолостую, потом подхватывал, потом снова глох. За стеклом двор уже накалялся – солнце лежало на асфальте ровно. Виктор вздрагивал каждый раз, когда стартёр подхватывал, и не дрогнул ни разу, когда тот глох. Это был единственный его рефлекс за первые семь минут разговора.

Нечаев отложил ручку. Посмотрел на него.

– Виктор Николаевич. Вы её поднимали?

Виктор не понял. Он поднял глаза – не на Нечаева, а в воздух между ними, – и в этом взгляде впервые за утро что-то сдвинулось, как если бы спросили не то, что он готовился отвечать.