Ворота к морю - Джонсон Джейн - Страница 3

– Бекс, ты ведь в курсе, с костюмами и похоронами не ко мне. Я художник! – Он провел рукой по своей буйной темной шевелюре, раздраженный таким непониманием глубинного свойства его натуры. – Послушай, ты знаешь, как я любил твою маму. Я бы с радостью помог тебе устроить ей достойные проводы. Но сейчас никак – пойми, Ребекка, у меня же выставка! Тут не то что дня – часа терять нельзя! Да и какой смысл? Дженни больше нет, и ей в любом случае был бы поперек горла весь этот ритуал и пустая церемония. Она бы сказала: «Бога ради, Эдди, ты должен сделать все, чтобы твоя выставка имела успех. Это же очень важно».

Да, мама именно так и сказала бы. В тот миг я почувствовала себя жалким ничтожеством. Но это было до вчерашнего телефонного разговора, который изменил все. Он звенел у меня в голове всю ночь, бился о стенки черепа, то тут, то там откалывая по краешку кусочки мыслящей материи, и в конце концов я встала, отупевшая и безучастная, не проспав, наверное, и двух часов. Мне хочется рассказать Эдди об этом звонке. Но нельзя: это слишком эгоистично. Он и так через многое прошел вместе со мной. Расскажу после выставки, а пока я хочу только услышать его голос, хочу виртуального объятия от человека, с которым прожила десять лет.

Мы так и не поженились по-настоящему: Эдди сказал, что брак – мещанский социальный конструкт, придуманный для обуздания человеческой индивидуальности. «Покрасоваться в шикарных нарядах, чтобы куча людей, которые тебе даже не нравятся, накупила тебе подарков, которые тебе даже не нужны, а потом напилась и наелась до отвала за твои денежки, которых у тебя нет, – это глупо!» Я была отчасти согласна: нам не требовалась бумажка для доказательства того, как сильно мы любим друг друга, и религиозность нам обоим не свойственна. А кроме того, мы сидели на мели.

Но если бы мы поженились и если бы Эдди пошел со мной на мамины похороны, я бы чувствовала себя более защищенной от этого мира, в том числе и от колкостей Иви, хотя на общем фоне это сущая мелочь.

Этот общий фон снова обступает меня со всех сторон. Я отбрасываю его на задворки сознания и нажимаю наш домашний номер в списке контактов. Гудки ожидания все идут и идут. Я представляю, как телефон звенит в гостиной нашей лондонской квартиры, как звук отдается от стен, от разномастной мебели, от пустого экрана телевизора, от полузадернутых штор. Я продолжаю звонить – на случай, если Эдди в другой комнате, но уже понимаю, что его там нет. Обрываю звонок, пытаюсь дозвониться на его мобильный, и на мгновение сердце у меня замирает, когда я слышу его голос, а затем падает, когда я понимаю, что это всего лишь голосовая почта. Вероятно, он в студии, заканчивает последние работы для выставки. Для него это заманчивая возможность, и он честно заслужил свой глоток воздуха, свой судьбоносный лучик удачи, который так нужен любому художнику.

Вернувшись в квартиру, я с облегчением вижу, что в гостиной никого нет, хотя мебель за это время украсилась разноцветными наклейками: белые – на диване, кресле, журнальном столике, книжном шкафу; красные – на телевизоре и зеркале георгианской эпохи, принадлежавшем некогда бабушке Джо. Я хмурюсь. Где-то наверху скрипят балки: Джеймс на чердаке, роется в поисках чего-нибудь пригодного для продажи среди обломков маминых надежд и увядших мечтаний.

Собравшись с силами, я выбрасываю каталоги и спам в мусорный мешок, складываю в стопку письма, похожие на официальные. И успеваю перебрать больше половины стопки, прежде чем в руках у меня оказывается адресованный миссис Женевьеве Янг бледно-голубой конверт, подписанный твердой рукой.

Я вскрываю его. Внутри – два сложенных листка почтовой бумаги марки «Бэзилдон Бонд», исписанные неровным почерком.

«Дорогая Дженни…»

Видимо, это от кого-то, кто хорошо знал маму, раз называет ее этим мало кому известным уменьшительным именем.

«Я вынуждена просить тебя приехать немедленно!!!»

Слово «немедленно» подчеркнуто так яростно, что перо прорвало бумагу.

«Эти черти стали поговаривать о том, чтобы упрятать меня в дом престарелых, хотя смешно называть это казенное заведение домом. А я туда не хочу!!! Пусть мне уже давно девяносто стукнуло, пусть кто-то скажет, что стукнуло прямо по голове, но я еще не выжила из ума! Чайналс – мой дом. Мой любимый дом. В этом доме я родилась и в нем намерена умереть! Меня отсюда только ногами вперед вынесут!!!

Ужасно досадно, когда не можешь подняться по лестнице. Износ плоти – дело суровое. Сходить в уборную – все равно что совершить экспедицию на Северный полюс. Я всегда ненавидела холод. Жаркие страны куда приятнее. Когда-то я бродила по пустыне Сахара…»

Кто это пишет? Я переворачиваю последнюю страницу и вижу витиеватую подпись внизу: «Твоя кузина, Оливия Китто». Буква «К» украшена такими причудливыми завитушками, будто выведена чернилами в елизаветинские времена. Имя всколыхнуло во мне далекие воспоминания – давний семейный отпуск в запахах водорослей и соленой воды. Окруженные скалами озера, сети для ловли креветок, бедра трет жесткое, все в песке, полотенце. На конверте написано: Чайналс, Порт-Энис, Корнуолл. Индекса нет, словно этот дом находится не в современном мире, а где-то в Нарнии.

«Милая старая чудачка, – слышу я голос отца. – Бабулька с приветом».

Это у нее мы гостили? Да, теперь я припоминаю ту давнюю поездку в Корнуолл. Смутный образ огромного дома, запах, от которого щиплет в носу, странное чувство тревоги…

«Мне нужно, чтобы ты помогла привести Чайналс в порядок, тогда я смогу доживать свой век в собственном доме. В социальной службе говорят, что в доме должна быть нормальная ванная. Нормальная ванная!!! Да кто они такие, чтобы решать, что нормально, а что нет? Бюрократы чертовы! Я и так прекрасно ополоснусь. Я войну пережила, говорю я им. Тогда у нас никаких горячих ванн и электрических душей и в помине не было. В гробу я видела их “здоровье и безопасность”! И у них еще хватило наглости возмущаться по поводу Габриэля! Моего единственного друга, с которым мы уже столько лет вместе! Обозвали его грязным и негигиеничным.

В былые времена Чайналс был красив, да и я, пожалуй, тоже. Сейчас мы оба уже порядком одряхлели. Со мной-то уже дело дохлое, но, Дженни, дорогая, мне нужно, чтобы ты помогла привести в порядок дом. Humilitas occidit superbiam[2] и все такое, но мне только это и остается – уповать на твое милосердие. Ведь у меня только вы и остались из родных – ты и твоя девочка, такая милая и воспитанная, правда, как ее звать, не припомню. Больше мне некому довериться!!! Они кружат надо мной, как стервятники. Если ты приедешь, мы их живо выставим отсюда! Чтобы духу их тут не было!!! Вот приедешь, и я тебе все расскажу. Ночевать можешь в комнатах наверху: они в идеальной сохранности!!!»

Множественные восклицательные знаки, подчеркивания и зубодробительная латынь настораживают, но мне становится жаль бедную старушку, сраженную болезнями, немощью и хитроумными маневрами социальных служб. Ей, думается, нелегко было перешагнуть через свою гордость и попросить о помощи.

– Что это?

Появляется Джеймс с большой картонной коробкой в руках. Я сворачиваю письмо.

– Да так, ничего, письмо от какой-то старой чудачки.

Папино словцо.

Я смотрю, как Джеймс ставит коробку на пол, и рубашка у него вылезает из брюк. Красных холщовых брюк. Кто носит красные холщовые брюки в тридцать лет? Мужья членов совета Тори, очевидно.

– Что нашел? – спрашиваю я.

– Да всякую чепуху. Ты знала, что она даже те отвратительные старые шторы не выбросила, те, что висели в столовой в старом доме, с гигантскими маками?

Я знаю. Мама постоянно обещала их мне: «Когда вы с Эдди купите собственное жилье». В горле снова застрял комок.

– И больше ничего?

– Кое-какие личные бумаги. Наверное, нужно посмотреть, нет ли там чего важного, прежде чем отсюда все вывезут.

– Вывезут? Но мы даже не обсуждали…

Мой брат пожимает плечами.