Сердце Снежной королевы (СИ) - Гринерс Эва - Страница 3

— Я же говорила, что ты не продешевил, — чуть хвастливо подтвердила она, — а то первый день узнал, что краше нашей Аяны в стойбище не найдёшь.

— Ещё бы немного, и не было бы вашей Аяны, — проворчал мужчина. — Наши хотели прямо там в тайге похоронить: она уж окоченела. Да меня испугались и решили принести. А ты за лечение платить не хочешь. Всё равно она — белая ворона среди других, и столько денег за неё ты бы не получила, неблагодарная. Стыдно, Сырза! Понос прохватит и тебя, и всех твоих ребятишек. Иди!

Женщина проворчала, что душа её чиста, ни в чем она не провинилась, и поспешно ушуршала за дверной полог.

Я воспринимала их разговор, как плод моего воспалённого сознания. Мне было очень плохо, и теперь я хотела только одного: провалиться обратно в сон, чтобы не чувствовать дикой боли во всём теле. Крепко же я разбилась. Интересно, кто меня нашел? Наверное, Светочка подняла тревогу…

В мой рот неожиданно всунули носик какого-то глиняного сосуда, и в горло полилось теплое травяное питьё. Я глотала жадно, захлёбываясь. Оказывается, мне страшно хотелось пить.

После этого я почти моментально провалилась в сон и больше уже ничего не слышала.

В следующее своё пробуждение, я сразу отметила тишину, никаких бредовых голосов. Тем не менее, открыв глаза, я поняла: то, что я вижу, тоже более чем странно.

Потолок был плоский, а стены бревенчатые и наклонные, поэтому создавалось ощущение купола над головой. На стенах развешаны шкуры и самотканные коврики из шерсти и травы. Посередине довольно обширного жилища очаг с пылающим в нём огнем. Выше него протянуты балки, на которых висела чья-то одежда, на других — хозяйственная утварь.

По периметру располагалось несколько лежанок. Три небольших окошка, покрытых толстым слоем льда. В них играли, отражаясь, язычки пламени. Пол земляной.

Конечно же я узнала балаган. Сто раз видела и фотографии, и рисунки, и документальные фильмы. Просто поверить в это было невозможно. Ну как бы я могла оказаться в балагане? Однако, голова была ясной. Не похоже было, что я свихнулась. Хотя, смотря насколько сильно ударилась.

Попытавшись приподняться, я ощутила ту самую боль. Как будто кожу живьем содрали. Судя по симптомам, которые я знала в теории наизусть, это были обморожения.

И вот этого уж точно никак не могло быть: я на улицу уже много лет не выходила.

От двери послышался голос. Я не заметила, как вошел хозяин.

— Лежи, не вставай. Я тебя примочками обложил, чтобы шрамов не осталось. Сильно обморозилась.

Пораженная, я молчала, не зная, как реагировать.

— Ты, Аяна, больше не вздумай от меня бегать. Мачеха тебя не примет обратно, ни один дом не примет. Будешь у меня под порогом замерзать, и я не впущу, — он хотел еще продолжать свою речь, однако за стенами дома послышались голоса и лай собак. Мужчина вышел, а я так и осталась лежать, открывая беззвучно рот от изумления.

Поскольку я почти что пришла в себя, не считая болевых ощущений по всему телу, то отчетливо понимала, что обращался мужчина именно ко мне. А значит и раньше они с этой сварливой Сырзой говорили тоже обо мне.

Это выглядело как бред сумасшедшего, но мой аналитический ум оперировал языком фактов. Уже примерно предполагая, что увижу, я, стараясь не поддаваться панике, которая ничем бы мне сейчас не помогла, опустила глаза вниз.

Даже под толстым одеялом было видно, что тело моё внезапно стало очень худеньким. Наверное, такой я была, только когда вышла замуж. Потом, после аварии, уже никогда.

Сделав усилие, я откинула одеяло, обратив внимание на свои тонкие, но крепкие руки. Под одеялом в полотняной влажной рубашке лежало незнакомое юное женское тело. И тем не менее, оно принадлежало мне. Я жила в нём, дышала и двигалась. А еще на открытых участках были видны обморожения и ощущалась неслабая такая боль. Однозначно, это была я.

Прикусив губу, я осторожно, чтобы не сдвинуть повязки, вернула одеяло обратно. Наверное, если бы я не имела отношения к науке, отреагировала бы истерикой. Уж больно невероятное открытие. Но я привыкла анализировать факты и версии. И никогда раньше не говорила “этого не может быть”. Да может быть всё! Какие только дичайшие теории не находили подтверждения в последствии. Знать бы, что с этим всем теперь делать и как жить. Я даже не знала, надолго ли со мной эта трансформация. Может, вообще, я сейчас моргну и очнусь в своём старом, скрипучем и искалеченном теле.

Для чистоты эксперимента я даже поморгала. Ничего не изменилось. Более ничего я пока поделать не могла, поэтому прикрыла глаза снова. Странно, но особого шока или страха не было. Наверное, какая-то внутренняя система сохранения рассудка сработала.

В голове у меня крутилась строчка из песенки Высоцкого “Хорошую теорию придумали индусы, что мы, отдав концы, не умираем насовсем.”.

Спасибо, господи, что хоть в баобаб не переродилась. И кто там еще в этой песне был…

Хотя если припомнить разговор старика и женщины, то, возможно, стоять колыхать листочками в саванне было бы спокойней, чем лежать здесь. Проданной, как живой товар.

Ладно, с этим мы разберёмся. У нас вообще-то давно в прошлом и рабовладельческий строй, и крепостное право…

Тут меня озарила еще одна мысль, вернее один большой вопрос. Кто сказал, что это в прошлом? Ведь я не имела понятия не только: кто я, но и “когда” я. Одно успокаивало: я, судя по всему, на знакомом до последней снежинки, Крайнем Севере.

Вернулся Уайбан, поговорив с кем-то на улице. Мне в тот момент было не до того, чтобы прислушиваться.

Я лежала, не шевелясь, делая вид, что сплю. Но подскочила, как ужаленная, когда почувствовала шершавую руку на своей грудной клетке.

— Не смейте меня трогать! — заверещала, прижавшись спиной к бревенчатой стене. Над лежанкой была натянута медвежья шкура, жесткие шерстинки которой теперь нещадно кололи меня сквозь рубашку.

Уайбан сплюнул на пол, зло зыркнув на меня.

— Ты жена моя! Сейчас вышвырну голой на снег, чтобы знала, как мужу перечить!

На снег мне не хотелось, значит, нужно было как-то по-другому договариваться.

— Мне больно, — всхлипнула я почти не притворно. Конечно, если бы я была здорова, уверенности во мне было бы побольше. Как-нибудь я его одолела бы. Но у меня чуть ли не половина тела была обморожена, и любое движение причиняло боль. Окажись я сейчас на снегу, как он мне пригрозил, погибла бы в считанные часы.

Прикрыв лицо руками, я сделала вид, что заплакала, внимательно наблюдая за Уайбаном сквозь пальцы. Кожа на руках и ногах адски болела, так что притворяться почти не пришлось.

Я увидела, что хоть лицо его и не изменилось, он несколько замешкался.

— Ложись в постель, женщина, — процедил он. — Я смотрел, не горишь ли ты. Сейчас дам тебе пить траву, и не вздумай брыкаться, как дурная лосиха. Выхожу тебя — разберемся, что мне с тобой делать. Ложись, говорю!

Всхлипнув еще несколько раз для порядка, я опустилась на лежанку. И когда Уайбан поил меня из чайничка с каким-то зельем, а потом менял повязки, не протестовала. Сил не было. Да и всё, что он со мной делал, приносило облегчение.

— Спасибо, — машинально пробормотала я сквозь сон. Наверное, в питье была какая-нибудь сонная трава. Боль немного утихла, стала терпимой.

Сквозь ресницы наблюдала, как старый Уайбан сидел напротив очага почти неподвижно. Всё старалась угадать какой он национальности. Соотносила его черты с чукчами, нанайцами, эвенками — и ничего не сходилось.

Впрочем, хозяин дома мог обладать нестандартной внешностью, например… Или его народ не дожил до моего времени.

Уайбан курил трубку, выпуская клубы дыма, пахнущего странно и незнакомо. Его морщины были подсвечены красным огнем из очага, и лицо выглядело, как земная кора с разломами, наполненными магмой.

— Что смотришь, спи, — сказал вдруг он, не глядя на меня.

И я провалилась в сон почти моментально, не успев удивиться.

Я жила в доме Уайбана третью неделю, и только сейчас он разрешил мне подниматься. До этого я вставала только чтобы ходить в туалет, который устроил мне в хотоне (постройке для скота) Уайбан, согласившись, что отхожую яму на улице я пока что посещать не в состоянии.