Последние дни шахского Ирана. Глазами корреспондента ТАСС - Крутихин Михаил - Страница 19

Сквозь это «сито» до политбюро не могли пробиться реалистические оценки событий, хотя приток оперативной правдивой информации в Международный отдел не прекращался, как не прекращались и дельные рекомендации объективных аналитиков.

Вот и появлялись в выступлениях Брежнева такие оценки антишахского движения, как «демократическое», а Хомейни становился носителем прогресса и «антиимпериалистом». Отсюда проистекали и хаотические, не имеющие ничего общего с реальным положением дел инструкции, которые из Москвы получали иранские левые организации.

Подробнее о судьбе иранских коммунистов я попытался рассказать в книге «Игра в революцию. Иранские агенты Кремля», вышедшей в издательстве Freedom Letters в 2024 году.

В Тегеране появилась газета «Навид» («Благая весть»), издаваемая молодыми кадрами сторонников Туде. Контрабандой в страну завозится газета Туде «Мардом» («Народ»). Старая и много раз разбитая партия явно пытается возродиться в новой обстановке, к созданию которой она не имела никакого отношения.

Крепнут и другие левые организации самого разного толка, привлекающие молодежь радикальными революционными лозунгами. Коммунистическое движение Ирана представляет собой что-то вроде лоскутного одеяла из десятков партий и групп. Единства среди них нет, как нет и опыта политической деятельности. В избытке только лозунги.

14 января 1979 года

Воодушевленные успехом университетской манифестации, тегеранцы с утра вновь хлынули на улицы. Сплоченного шествия не получилось, но лейтмотивом стало братание с солдатами. Если всего несколько дней тому назад из толпы кричали солдатам: «Военный, военный! Ты убил моего брата!», — то теперь, вслед за призывом Хомейни общаться с военнослужащими побратски, их стали засыпать цветами.

Впечатление это произвело такое, что иностранные журналисты стали срочно заполнять в своих репортажах «белые пятна» информации о настроениях вооруженных сил и рассуждать о скором переходе армии в ряды восставших. Однако до этого было далеко, хотя солдаты кое-где стали поднимать перед фотокамерами портреты Хомейни.

Хомейни же опять столкнулся на политической арене с Бахтияром. Премьер заявил: «Тяжеловат я для того, чтобы меня можно было вымести метлой!» А аятолла ему из Франции: «Регентский совет незаконен, и через несколько дней мы организуем свое правительство». Хомейни наконец осудил — пусть и не слишком крепко — Бахтияра за соглашательство и провозгласил сформирование Совета исламской революции.

Этот совет, который в советской печати называли также Исламским революционным советом, станет главным руководящим органом Ирана вплоть до выборов первого постмонархического парламента. В него вначале вошли известные шиитские богословы и проповедники, такие как Мохаммад ХосейниБехешти (главный связной Хомейни в Тегеране), Мортеза Мотаххари, Али Акбар Хашеми Рафсанджани, Мохаммад Джавад Бахонар, Мир-Хосейн Мусави и Абдолкарим Мусави-Ардебили.

Это ядро сторонников Хомейни вскоре разрослось. В состав совета они пригласили Мехди Базаргана, аятоллу Махмуда АлаиТалегани, аятоллу Али Хосейни-Хаменеи, аятоллу Мохаммада-Резу Махдави-Кани, а также «гражданских»: Абольхасана Банисадра, Ядоллу Сахаби, Ахмада Джавади, Али Акбара Моинфара и Садека Готбзаде. Именно Совет предложил кандидатуру Базаргана на пост будущего премьер-министра, и Хомейни согласился с этим предложением.

Объединяло членов Совета главное — убежденность в необходимости отстранить шаха от власти и непримиримая вражда к коммунистическим идеям. Состав этой организации вплоть до ее роспуска оставался тайной, да и потом у исследователей осталось много вопросов по поводу принадлежности к Совету той или иной фигуры.

15 января 1979 года

С членами только что сформированного Совета исламской революции в контакт вступили представители военного командования, предложив провести переговоры. Об этом станет известно только через полтора года, но для удобства повествования такую деталь стоит включить в этот дневник, не претендующий на изложение событий в той последовательности, в которой они становились достоянием гласности.

Как рассказывал позднее аятолла Бехешти, предложение генералов было передано в Париж Хомейни, и через его сына Ахмада поступило «добро» на переговоры. Помимо Бехешти, во встречах принимал участи и Базарган. О чем там шла речь, сейчас сказать трудно, но результат был налицо.

То ли под влиянием рекомендаций Хайзера, то ли по согласованию с новоиспеченным ревсоветом начальник штаба верховного главнокомандующего генерал Аббас Гаребаги объявил, что армия не предпримет попытки государственного переворота и после отъезда шаха. Генеральское обращение, однако, не содержало отказа от расстрелов демонстраций и подавления массовых выступлений. Военное положение в главных городах отменено не было.

Бурное развитие событий не могло не сказаться на иранских вооруженных силах, в которых я в 1970–1972 годах числился лейтенантом срочной службы, если верить нашивке на моей тогдашней полевой форме. Поступило первое сообщение о массовом присоединении военнослужащих к противникам военной администрации. На военно-воздушной базе Шахрох в Хамадане политическую голодовку объявили 2800 хомафаров.

Хомафар — звание в иранской военной авиации, присваиваемое квалифицированным техническим специалистам наземной службы, не имеющим офицерского диплома. Оно примерно соответствует нашему званию прапорщика. Молодые, грамотные и настроенные пореволюционному хомафары, как мы увидим дальше, сыграют ведущую роль в близком уже февральском восстании.

Объявивших голодовку поддержали почти сто тысяч хамаданцев, которые вышли на демонстрацию. Массовыми шествиями отметили это день жители Исфахана и Йезда. В Кермане убили американского полковника. В Пехлеви 15 000 демонстрантов подожгли здание отделения САВАК и несколько других госучреждений. В Резайе началась забастовка на местном радио и телевидении.

В Тегеране по призыву осмелевшего в последнее время Национального фронта в базарной Шахской мечети был проведен митинг. Выступившие на нем лидеры фронта Санджаби и Форухар обрушились и на шаха, и на Бахтияра. Но на фоне острых нападок на режим прозвучала мысль, которую все громче проповедует шиитское духовенство: население не должно давать предлогов к тому, чтобы столкновения между демонстрантами и военными можно было использовать как оправдание переворота и гражданской войны. Муллы пытаются несколько утихомирить население.

Что касается шаха, то о его нынешнем состоянии как нельзя лучше написал корреспондент французского еженедельника Le Nouvel Observateur:

«Находится ли шах все еще в своем дворце Ниаваран или он уехал — этот вопрос здесь больше никого не интересует. Отныне это маловажная историческая деталь. Самый могущественный монарх мира, который хотел творить историю по собственному усмотрению не только в своей стране, но и в целом регионе, провалился, как плохой актер, который слишком долго оставался на сцене, хотя ему уже нечего было сказать. Теперь уже не он сам, а американец Сайрус Вэнс объявил миру о его отъезде.

В самом деле, вот уже два месяца шахиншах является не чем иным, как тенью, бродящей между различными группировками двора и армии, которые знают, что конец близок, и ожесточенно оспаривают друг у друга непонятное будущее. Самовластный государь, который в течение 25 лет заставлял дрожать все окружение, превратился всего-навсего в усталого, охваченного горечью человека».

16 января 1979 года

Страшно трудный, наполненный впечатлениями день. День, который вошел в иранскую историю.

С утра я договорился о встрече с Мехди Базарганом. Будущий премьер-министр, которого часто называют «муллой без чалмы», заканчивал утренний намаз в домашней мечети, и мне пришлось немного подождать. Интервью велось главным образом вокруг миссии, возложенной на него аятоллой Хомейни — обеспечение страны топливом. Он рассказал, как со второй или третьей попытки смог уломать забастовщиков на юге, и Тегеран сейчас получает до семидесяти процентов необходимого ему бензина, мазута и керосина.