Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х. - Страница 13

Она не смогла сдержать слез, вспоминая тот поцелуй в день его возвращения после долгой разлуки, удивленное выражение его лица, вспыхнувшую между ними с первой же секунды страсть, о которой говорили их глаза. Уже долгое время это желание сводило ее с ума, поглощало ее, но только теперь, перед лицом окончательного расставания с Андре, к которому приведет ее смерть, она осознала, какой глупостью было полагать, что подобный жар получится удержать под замком самообмана; такая страсть сжигала все на своем пути. Приходясь ему тетей, она всегда была больше похожа на старшую сестру, но сейчас они уже совсем не два невинных ребенка. Оба они это понимали, и оба притворялись, что привязанность между ними вполне естественна, пряча томление за кокетливым дурачеством и заигрываниями. Она наивно и здраво надеялась, что, изучая право в Саламанке, он полюбит другую. Случись все так, она бы вежливо улыбалась, сходя с ума от одиночества, а раненое сердце ее иссыхало бы от ревности. Но вышло по-другому. Он не переставал писать ей, и между строк каждого письма разливался его жаркий пыл. «Самообман хуже всего, что может с собою сделать человек», – повторила она слова, которые так часто твердил Доситеу. Ему удивительно легко удавалось облекать правду жизни в мудрые высказывания. «Лгать себе – значит обречь себя на несчастье, потому что действительность имеет обыкновение выигрывать в таких сражениях». Если только Господь смилостивится и оставит ее среди живых, она перестанет обманывать себя и примет свою страсть к Андре. Конечно, она никогда не преступит незримые границы приличия, соблюдения которых требуют ее кровь и положение старшей родственницы, но она больше не будет пытаться убедить себя перед зеркалом, что ее чувства к Андре – всего лишь любовь тети. Ее жару суждено потухнуть под дождем благопристойности, и, как бы она ни хотела сгореть с ним в пламени, эту черту она никогда не перейдет. У него вся жизнь впереди, он женится, заведет детей, создаст семью. Нельзя, чтобы он тратил на нее свое время, нельзя держать его в капкане обреченных отношений с собственной тетей на семь лет его старше. К тому же оба они должны поддерживать репутацию порядочных людей, чтобы не сделаться изгоями без друзей и связей, чтобы их не отлучили от церкви, запрещавшей подобные союзы, чтобы не быть с презрением отвергнутыми обществом или, что хуже, собственной семьей, которая никогда не простит им такого скандала. «Нельзя было его целовать», – упрекнула она себя, сглотнув, словно в попытке отринуть прошлое и не вполне понимая, ее ли это мысли или часть подступающего бреда. Ирия снова почувствовала, что в легких не хватает воздуха, и перестала осознавать, жива она или мертва; она качалась на волнах, подобно дрейфующему кораблю. Она разлепила веки, или только подумала, что разлепила: вокруг была одна хищная тьма, желавшая поглотить ее душу. Не в силах больше вынести давления в груди, она сдалась, и ее внутренний голос увлек ее туда, где нет ни пламени, ни боли – лишь пустота.

Беспощадная жажда, явившаяся по ее душу, подобно всаднику Апокалипсиса, привела Ирию в чувство. Она не знала, сколько времени прошло. Ей нужна была вода. Она неосознанно пошевелилась и вытянула бурдюк наверх. В этот раз он поддался. Не раздумывая ни мгновения, Ирия поднесла горлышко к губам, откупорила его свободной рукой и наконец смогла напиться. Ей было плевать на каменную крошку во рту; она даже не замечала, как саднит в горле. Она оторвалась от питья, чтобы подышать, и глубоко втянула воздух в легкие. Тогда она заметила, что Пятая постепенно отодвигается от нее. «Силы небесные, это какую невероятную выносливость и мощь надо иметь», – подумала она, не понимая, как Пятой это удалось. «Благослови ее Господь, кажется, освободилось немного места». Дышать стало чуть-чуть легче. Ирия пошарила рукой вокруг. Спиной она прижималась к стене хлева, которая чудесным образом продолжала стоять. Она скользнула рукой наверх. Во тьме она нащупала сломанную посередине широкую балку, из которой торчали щепки, делая ее похожей на дикобраза: балка застряла между стеной и высеченной в камне лестницей. Ирия вспомнила, что Пятая потащила ее сюда, как только они почувствовали неладное. Если бы не Пятая, и если бы брус да часть крыши милостью Божией не вклинились между ними и оползнем, она бы не выжила. «Она спасла мне жизнь», – подумала Ирия. Стоило ей коснуться Пятой, как та встрепенулась, будто только и ждала, когда Ирия придет в себя.

– Ты как? – сипло спросила она, ее голову отгораживала балка. – Я тебя не вижу, Ирия, у меня часть тела зажало между камнями и бревнами.

– Кажется, я в порядке, я не чувствую одну ногу, но пальцами пошевелить могу.

– А что Амиль?

Ирия скользнула рукой в сторону Амиля и почувствовала, как тяжело вздымается его грудь под обломками каменной кладки.

– Он рядом, дышит, без сознания.

– Я слышу удары кирок у нас над головами и скорбный вой одного из наших псов, – сообщила Пятая, безмятежная, как море в штиль. – Сейчас лучше не шевелиться, если балки рухнут, нас расплющит.

Ирия послушалась и помолилась про себя, чтобы их раскопали живыми. Она прислонила голову к стене за спиной, и ей вспомнились слова Сельсы, старушки, которая всегда видела больше других. «Любовь приручить невозможно, девочка моя», – сказала та как-то раз, заметив, как Ирия разглядывает тело Андре, пока он плавает на пляже Монтефурадо. «Она как пламя: когда ярко разгорится, потушить ее очень тяжело». Ирия тогда поморщилась, не придав значения ее словам, которые – теперь она это понимала – были пророческими, и, помолчав немного, спросила, где хоронят любовь. Нянюшка, напоминавшая в тот миг печального ангела, улыбнулась ей. «Во лжи, – без раздумий ответила она. – Когда кто-то лжет, он убивает иллюзию вечности, и обман этот непоправим, и ничему уже не быть как прежде, детка. После любовь уже не вернуть». Как же она была права! Нянюшка всегда права. Если Ирии удастся выжить, она перестанет обманывать себя и признает свои чувства к Андре. Лишь бы ей хватило при этом воли ни на шаг не уступить соблазну сгореть вместе с ним в огне.

* * *

Андре часами работал кайлом, без передышки таскал камни, словно находясь в бреду. Рядом с ним целая армия пастухов, хлебопашцев и шахтеров орудовала кирками наперегонки со временем. Тут были и люди дона Исидро, и люди Доситеу, многие пришли из О-Барко и окрестных деревень. Изнуренный тяжким трудом в течение целого дня, Андре взглянул на свои почерневшие, ободранные ладони. У него болели пальцы, запястья, предплечья, а более всего – душа. Он гнал от себя этот животный страх, разъедающий человеческую душу перед лицом беды. При одной только мысли о том, что Ирии больше нет, что он никогда не услышит ее смех, никогда не почувствует ее ладонь на своей щеке, у себя в волосах, панический ужас набрасывался на него, подобно почуявшему кровь падальщику. Его душевное состояние было еще хуже физического; он извел себя, без конца молясь, борясь с собой, прогоняя навязчивые образы: лица Ирии, Амиля и даже Пятой, залитые кровью, обезображенные смертью и обломками. При помощи Фернана он оттащил огромную глыбу и без сил рухнул на колени.

– Сеньорито, вы бы отдохнули, так вы никому не поможете. Вы часами трудитесь без перерыва.

Совершенно изнуренный, он продолжал отрицать очевидное.

– Вам нужно отдохнуть, попить и съесть что-то на ужин, ночь будет долгой, – добавил старший пастух. – Отогрейтесь немного, а как вернутся силы, возвращайтесь.

Сдавшись, Андре кивнул и сглотнул, гоня от себя мысли. Стоит ему только задуматься об абсурдности происходящего, и он сорвется. Он весь день сдерживал слезы, говоря себе, что единственное важное сейчас – таскать камни. С каждым поднятым камнем уменьшалась груда, давящая на тела его родных, на его Ирию. К тому же ему отвратительна была мысль, что его увидят плачущим: он не столько боялся показаться немужественным, сколько в целом не любил открывать свои чувства или мысли, даже в кругу семьи. Самым сокровенным делился только с Ирией: она была самым близким ему человеком.