Теперь ты в армии (СИ) - Урусов Алексей - Страница 13

Сержант, сидевший с края за нашим столом и яростно наворачивавший «борщ», почти не отрываясь от процесса, негромко ответил: — Морпех должен есть всё! Траву, камни, улиток, ремень от автомата, подошвы берцев, и даже то, что дают на камбузе!

Прособирались мы больше часа. И когда вышли с территории части в направлении на полигон, удивились тому, что по обочине дороги лежали брёвна. Удивлялись, собственно не долго. В армии вообще удивление не бывает долгим — обычно оно сразу перерастает в недоумение: «ну ни хрена себе придумали!».

Последовала команда: «Стой! Разобрать брёвна по отделениям!». Каждое отделение, построившись в две колонны, взвалило на себя бревно и под бравый счёт сержанта двинулось вперёд.

Вечером, приползя с полигона, наша рота засыпала уже в столовой, слепо тыкая ложками в направлении рта. Я понял, почему нас отправили на «приём пищи», а не на «ужин»: мы реально превратились в пищеприёмники, равнодушно глотавшие всё, что находилось на тарелках. Днём я думал, что в кубрике, когда нас распустят перед сном, надо будет узнать о каких «Кошмарах вязов» вёл речь ротный. Но спросить не успел: сразу после ужина нас построили, каждый «якнул», откликнувшись на свою фамилию в списке. И через две минуты казарма дружно захрапела.

* Черномырдин В. С.: «Я же вижу по глазам, вас же тошнит, когда вы на меня смотрите».

Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.

Зарядка, завтрак, строевая, выход в поле на окапывание, штурм в «двойках» и «тройках», оборона. Рота больше всего любила «борьбу с беспилотниками»: так как реально мы их не сбивали, и вообще, настоящее оружие нам ещё не выдали, то нужно было как можно раньше услышать или увидеть и доложить. Чуть не половина, «слушая небо», засыпала на пятой минуте. Так и спали — открыв рты и задрав головы.

Капитан Трегубенко ругался, но ничего поделать не мог: усталость брала своё. Вот он — основной инстинкт у мужика: сон!

Воскресенье, как и заранее планировалось, началось с небывалой паники; армия она такая, в ней даже панику планируют: мы чистили обувь, дружно выстроились в очередь к утюгам. А некоторые под чуткими окриками сержантов тренировались выполнять «подход-отход» и повороты на месте. После завтрака суета продолжилась и завершилась лишь когда дневальный дал команду строиться.

На плац наша рота вышла, почти не опозорившись, разве что чуть-чуть: в ногу, и шагом, даже похожим на строевой; чтобы избежать дальнейших перестроений нас сразу выстроили в две шеренги лицом к полку. После выноса знамён и исполнения гимнов, командир полка подал команду: — Увольняемым в запас выйти из строя на десять шагов!

Когда ветераны отмаршировали, он подал следующую команду: — К церемонии передачи оружия приступить!

Увольняемые перешли через плац, выстроились в узкую чёрную линию напротив нас и так же, по команде, сняли оружие и шагнув вперёд, вложили в наши протянутые руки. Матрос, протянувший мне свой автомат негромко проговорил: — Это не просто автомат: это эстафета от тех, кто был до нас. Береги его. И автомат тогда тебя сбережёт. Удачи, братишка!

Смотрю на матроса, передающего мне оружие: несколько медалей, включая Георгиевский крест, два ордена Мужества, розовый шрам на щеке. Шепчу в ответ: — Удачи на гражданке!

Он улыбается и кивает.

Увольняющиеся выстраиваются перед знаменем полка, и по очереди, припав на колено, целуют шёлк. Когда церемония завершилась, прозвучала следующая команда: — Привести к присяге молодое пополнение!

Выносят столы, следом выходят офицеры, и когда звучит моя фамилия, подхожу к столу и рапортую: — Товарищ гвардии подполковник! Матрос Первозванов для принесения присяги прибыл!

— Принести присягу, — откликается он.

Беру в руки папку, раскрываю её и зачитываю: — Я, Первозванов Андрей Андреевич, торжественно присягаю на верность своему Отечеству — Российской Империи. Клянусь свято соблюдать Конституцию Российской Империи, соблюдать верность императору, строго выполнять требования воинских уставов, приказы командиров и начальников…

Положив, расписываюсь, мне пожимают руку, возвращаюсь в строй…

Никогда не думал, что это будет так волнительно: я обязался защищать свою страну и она подтвердила такое моё право. Я сжимал в руках «Калаш» и по потёртостям на его цевье и прикладе понимал, что так же до меня он служил десятку матросов. И такие же молодые морпехи рядом со мной цепко держали свои автоматы, любовно кося взгляд вниз — на принадлежащее им теперь оружие. Оружие, которое им вручили такие же ветераны, как и мне. А им — их предшественники. И вот это понимание единения со страной и с теми, кто был в строю до тебя, наполняло меня какой-то особой, незнакомой мне раньше, гордостью.

Воскресенье было для нас и первым днём отдыха в армии, когда с нами не проводились занятия. После праздничного обеда вся рота дружно завалилась спать. Я не рыжий, а в нашем призыве в самом деле есть один рыжий, но и он юркнул в кровать, так что действую стандартно — отрубаюсь. Просыпаюсь от заливающей меня волны воды и дикого гогота вокруг. Открываю глаза — вокруг сержанты с вёдрами: окатывают спящих и когда те просыпаются, орут: — С посвящением в морпехи!

Ну как дети! Что-то похожее бывало у нас в монастырском приюте. И вот на-тебе: в морской пехоте так же развлекаются; детский сад — обливалки из бутылок. Откидываю мокрый матрас на спинку кровати, простыни — на другую, сам заворачиваюсь в неиспользуемое в связи с теплой погодой одеяло и вновь засыпаю. То, что я лежу в тонком одеяле на панцирной сетке, меня нимало не волнует: я уже и стоя спать научился, как конь. Так что вернусь и Ветер будет доволен, что у нас с ним стало больше общего.

Уходя после обеда, капитан Трегубенко поручил к утру понедельника разучить строевую песню. Сержанты озадачили наших «консерваторов» подобрать подходящий текст, и после общесержантского одобрения его распечатали на принтере. А дальше мы уже по отделениям и взводам с листками в руках горланили строевую песню и топтались на месте в кубрике, комнате отдыха и в коридоре, который почему-то называли «взлёткой»; хотя, раз считается, что мы не пехота и не в авиации, правильнее было бы называть «палубой».

Утром, направляясь на завтрак, как только рота ступила на асфальт плаца, по команде офицера мы перешли на строевой шаг и запели песню. Вначале запевалы выдали:

— Нас выращивали дённо,

Мы гороховые зерна.

Нас теперь собрали вместе,

Можно брать и можно есть.

Среди запевал выделяется сочный, густой и хорошо поставленный голос Спартанца — Лёни Курочкина. Лёня был одним из последних в учебной роте, оставшимся «безлошадным», то есть без позывного. Трегубенко долго мучился, подбирая для него подходящий и в конце концов назвал «Спартанцем». «Потому что Леонид», — сказал он ёмко.

И вот наши голосистые соловьи заканчивают куплет, а потом все, в том числе и я, не очень пропадая в ноты, но терпимо, а главное, дружно и громко, запели:

— Но знайте и запоминайте,

Мы ребята не зазнайки.

Нас растят и нас же сушат

Не для того, чтоб только кушать.

В дело вновь вступают запевалы, на два голоса «раскладывая» строчки:

— Зёрна отольются в пули,

Пули отольются в гири.

Таким ударным инструментом

Мы пробьём все стены в мире.

Мы приближаемся к трибуне, дежурный лейтенант, шагающий впереди, с ошалелым лицом оглядывается на строй, передаёт по цепочке: — На трибуне командир полка, заправиться, собраться, петь громко и старательно!

— Кто сказал, что бесполезно

Биться головой об стену?

Хлоп — на лоб глаза полезли,

Лоб становится кременным.

Дослушав запевал, рота глубоко вдыхает и орёт:

— С нас теперь не сваришь каши,