Позывной: "Дагдар" (СИ) - Март Артём - Страница 48

Я выдержал этот взгляд.

Потому что всё уже решил.

— И как ты собираешься…

— Это мои проблемы, товарищ майор.

Искандаров застыл без движения. Застыл на несколько мгновений, а потом, наконец, кивнул. Один раз.

— Хорошо, — сказал Искандаров. — Я попробую.

Он не обещал. И я это услышал.

Разведчик развернулся и пошёл к двери. Уже у самого выхода задержался на миг, но не обернулся. Потом всё же сказал:

— Я уверен, Саша, ты понимаешь серьезность предприятия. Но… Одно дело — найти в себе злость на один разговор. И совсем другое — найти в себе силы, на поход через горы.

— Это мои проблемы, — повторил я хрипловато.

Он не ничего больше не сказал. Просто вышел.

Дверь за ним закрылась.

Я остался один.

Лежал, смотрел в низкий потолок землянки и понимал простую истину — если я сейчас не встану сам, никто меня ждать не будет.

Но я уже знал, что встану. Знал, как. И прекрасно понимал, какую цену за это, возможно, придется заплатить.

Где то в кишлаке Дашти-Арча

Двор для дорогого товара был устроен с умом.

Высокие глинобитные стены не давали ни тени, ни надежды. Днём они раскалялись так, что от них несло сухим жаром, будто от печи. К вечеру начинали медленно остывать, и тогда из глины тянуло сыростью, старой мочой, прелой овчиной и той особенной затхлостью, какая бывает в местах, где людей держат как скот.

Под навесом у дальней стены лежали тюки с шерстью, стояли корзины и два бочонка с водой. Между ними — четыре низкие двери, ведущие в тесные каморки. На стенах, вбитые в глину и камень, торчали железные кольца. Кольца были потёртые, блестящие от рук и ремней.

Саша давно уже понял: в яму бросают тех, кого не жалко. Сюда сажают тех, за кого хотят выручить хорошую цену.

Его держали в крайней каморке. Не одного — просто отдельно от основной массы, чтобы не смешивать «товар».

Дверь на день оставляли открытой, но на правой ноге всегда сидел короткий кожаный ремень, пропущенный сквозь железное кольцо в стене. Ремень был старый, тёмный от пота и грязи, но крепкий.

На ночь его затягивали плотнее. Днём — чуть слабее, чтобы пленник мог встать, размять ноги, сесть у порога и не затекать совсем уж по-скотски. Дорогой раб должен выглядеть бодро. Махди понимал в таких вещах.

Саша сидел у самой стены, как раз там, где под её основанием темнело небольшое дренажное отверстие. Это был старый водоотвод, наполовину забитый глиной и камнем.

Со стороны казалось, будто Саша прячется от солнца или бережёт бок от жёсткого света. На самом деле он уже вторую ночь подряд ощупывал пальцами нижний камень, вдавленный в землю по самое брюхо.

Камень едва заметно шевелился.

Это знание сидело у Саши внутри, как заноза. Не давало ни покоя, ни четкой надежды. Лишь делало всё вокруг не таким безнадёжным, каким оно казалось на первый взгляд.

В соседней каморке кашлянул старик.

Старика звали Хабиб. Борода у него была жидкая, седая, глаза — умные и злые. Не по стариковски злые, нет. Скорее, они были злыми, как бывают у человека который привык думать чаще других, но постоянно это скрывать.

Когда его привели сюда, один из людей Махди, улыбаясь сказал на ломаном русском, что старик «дорогой, потому что языки знает». И это было правдой.

Хабиб говорил на фарси, пушту, урду, дари, немного по-арабски, а русский понимал так, будто в своё время слушал его не один год. Возможно, в Кабуле. А может, ещё где. Саша не спрашивал. Да и старик сам не рвался рассказывать.

Справа от Саши сидел другой пленник — сухой, жёлчный человек лет сорока, с узким городским лицом и когда-то, наверное, ухоженными руками. Пальцы у него и теперь были длинные, чистые по сравнению с Сашиными. Этот звался Нур-Мухаммад и всё время держался так, будто даже в плену не терял права смотреть на окружающих сверху вниз.

Его ценили по-своему: он умел считать, писать, вёл когда-то чьи-то хозяйственные книги. Короче говоря, был бухгалтером. И теперь, если верить Хабибу, мог оказаться полезным какому-нибудь купцу или полевому командиру.

Сам Нур-Мухаммад, хоть и говорил по-русски, о себе не рассказывал. Только всё время морщился и смотрел вокруг так, словно весь этот двор — грубая ошибка мироздания, в которую его запихнули по недоразумению.

Четвёртым был мальчишка. Нет, уже не совсем мальчишка — лет восемнадцать, может, девятнадцать. Худой, жилистый, с быстрыми, испуганными глазами и обветренным лицом горного пастуха. Его звали Самад.

Ценность его была самая простая и потому самая понятная: молодой, крепкий, зубы целы, спина не сгорбленна от работы с самого детства. Из такого, если не убьют сразу работой, выйдет покладистый работник. Или солдат. Или ещё кто-нибудь, кому положено лишь делать дела и не задавать лишних вопросов.

Саша смотрел на всех троих и всякий раз чувствовал одно и то же. Злость. Не яркую, не горячую. А такую, которая сидит в груди глухим камнем и тяжелеет изо дня в день. Но злость эта была направлена отнюдь не на этих людей.

По двору шли двое надзерателей.

Главный у них был широкоплечий, лоснящийся от пота пуштун с медным браслетом на запястье и узкими, ленивыми глазами. Ходил он неторопливо. Нет, он не был расслаблен или невнимателен. Он просто знал: спешить здесь некуда. Пленные никуда не денутся.

Главный надзиратель подошёл к Самаду, пнул его носком сапога в бедро.

— Встань.

Саша плохо знал пушту, но отдельные слова уже научился понимать. И эти тоже понял.

Самад вскочил не сразу. Сначала дёрнулся, опёрся ладонью о землю, только потом поднялся.

Надзиратель смерил его взглядом с головы до ног. Оттянул ему верхнюю губу большим пальцем, будто осматривает лошадь. Посмотрел зубы. Потом ткнул в плечо. В грудь.

— Жрать надо больше, — сказал он овторому, ухмыляясь. — Этот пока дешёвый.

Тот засмеялся.

Саша не видел его лица, только слышал злой, гортанный смех.

Потом надзиратель подошёл и к нему.

Саша поднял голову. Не резко. Просто посмотрел снизу вверх. На руках мужчины засохла грязь. На ногтях — чёрные каёмки. От него воняло кислым потом, старой шерстью и жареным мясом.

Надзиратель присел на корточки. Взял Сашу за челюсть. Грубо, но не со всей силы. Повернул лицо сначала в одну сторону, потом в другую. Словно прикидывал, есть ли синяки, которые могут испортить вид.

— Этот хороший, — сказал он по-пуштунски. — Широкий. Сильный. Только злой.

Он улыбнулся.

Во рту у него не хватало двух зубов.

Саша молчал. Только чувствовал, как неприятно тянет кожу там, где чужие пальцы давят ему на лицо. Хотелось ударить. Так сильно, чтобы тот отлетел к стене. Сломать ему нос, гортань, впиться пальцами в глаза. Он даже видел это — ясно, как наяву. Только ремень на ноге сидел крепко, а во дворе было ещё двое надзирателей с автоматами.

Надзиратель оттолкнул его голову и поднялся.

— Этого берегите, — сказал он. — За него Махди хороший торг будет иметь.

Когда шаги стихли, Самад зло сплюнул в пыль.

— Собаки, — выдохнул он.

Нур-Мухаммад поморщился.

— Ты плюёшься, как уличный мальчишка, — сказал он тихо. — А они всё равно будут торговаться. Хоть плюйся, хоть нет.

Самад повернулся к нему резко, будто хотел что-то ответить. Но Саша уже снова смотрел на водоотвод.

Тот был старый. Когда-то, видно, когда этих хибар, в которых их держали, еще не было, через водоотвод сливали дождевую воду из двора наружу. Теперь в нем не было нужны, ведь вокруг построили камеру для содержания рабов.

Нижний камень в пробке водоотвода был почти плоский, лежал чуть косо. Именно это и спасало дело. Если бы его вбили ровно, он бы засел намертво.

Саша опустил ладонь на землю и, делая вид, что просто почесал лодыжку под ремнём, сунул пальцы в щель. Под ногти сразу забилась холодная сырая грязь. Он нажал. Не сильно. Камень еле заметно дрогнул.

Сердце у Саши бухнуло так, будто он уже рванул прочь из этого гиблого места. Он заставил себя не дёргаться. Знал, что нельзя торопиться. Хотя не торопиться было очень тяжело.