Божий одуванчик - Мадунц Александра "avrorova" - Страница 4

Травмы оказались более чем серьезны. Повреждены череп и позвоночник. Врачи вообще не понимают, как с такими повреждениями можно жить, а тем более находиться в сознании. Тем не менее Софья Александровна пока жива. Однако вряд ли это продлится долго. Если я хочу, могу к ней пройти. Это ей не повредит. Ей уже ничто не повредит. Главное – чтобы я сняла уличную обувь, остальное никого не волнует. И я, взяв в руки босоножки, побрела куда-то босяком, повторяя про себя снова и снова: «Только бы не заплакать. Я не имею права заплакать. Я должна быть спокойна».

– Наденька, – тихо приветствовала меня Софья Александровна, пытаясь улыбнуться. – Вы пришли.

– Конечно. И буду ухаживать за вами, пока вас не выпишут. У меня как раз с завтрашнего дня отпуск.

– Долго со мною мучиться вам не придется. Как обидно, что я не доживу до цветения лип! Мне безмерно хотелось еще раз увидеть, как они цветут. Их запах – запах счастья. Почему этот человек не мог подождать хотя бы две недели? Вы ведь найдете его, Наденька, да?

– Я? – последние слова настолько меня поразили, что комок в горле стал чуть меньше, и слезы уже не так подступали к глазам. – Этого… – Я чуть не произнесла «убийцу», но вовремя исправилась, – этого гада?

А потом слезы вновь подошли близко-близко, потому что я поняла: Софья Александровна утратила ясность мысли. В нормальном состоянии она никогда не попросила бы человека о том, что он не в силах исполнить – ни при каких обстоятельствах, даже самых страшных. А найти психа, без причины нападающего на прохожих, не под силу никому. Немотивированные преступления, насколько я знаю, обычно остаются нераскрытыми. Впрочем, разве сейчас это важно? Я должна пообещать хоть луну с неба, лишь бы Софье Александровне стало легче на душе. Сейчас соберусь с силами и отвечу. Главное – не заплакать.

– Вы думаете, Наденька, что это невозможно? Вы многого не знаете. Это была не случайность. У меня есть враги. Это сделал кто-то из них. Он решил освободиться. Но вы найдете его. Вы должны открыть потайной ящик бюро и забрать оттуда сверток. Там все есть. Это сделал кто-то из них, я чувствую это. Вы тоже чувствуете людей, и вы поймете, кто именно. Полиция не станет этим заниматься, и он останется безнаказанным. А вы его найдете. Обещаете? Нет, подождите! – она судорожно вдохнула, словно пронзенная внезапной болью. – Не берите на душу грех. Не обещайте, что вы его найдете. Обещайте сделать все от вас зависящее, чтобы его найти. Именно так. Обещаете?

– Да, – твердо и почти спокойно ответила я. Перед лицом такого самообладания я не собиралась позволять себе истерик.

– Хорошо. Теперь Ами. Вы возьмете его к себе?

– Конечно.

– Жестоко, что сюда не пускают собак. Я не сумею с ним проститься. А теперь позовите, пожалуйста, доктора и медсестру.

– Вам хуже? – у меня зашлось сердце.

– Мне теперь может стать только лучше, Наденька. Но позовите.

Мне было страшно уходить – почему-то казалось, что стоит оставить Софью Александровну одну, и она умрет. Однако она не умерла.

– Я ведь не могу владеть руками? – Она словно не спрашивала, а ждала подтверждения.

– Не можете, – согласился врач.

– Поэтому я делаю устное заявление. В присутствии нескольких свидетелей. Все свое имущество я завещаю Надежде Владимировне Соколовой. Вот она, рядом со мной. Ей завещается квартира со всем содержимым, дача с участком и все, что на данный момент является моей собственностью. Я делаю это заявление, находясь в здравом уме и твердой памяти. Вы слышите меня?

– Да, – кивнула заинтересованная медсестра. – А это законно?

Но Софья Александровна не ответила. Она выполнила то, что считала необходимым, и тихо умерла. Она сказала мне несколько минут назад, что теперь ей может стать только лучше. И я пыталась убедить себя, что она, как всегда, права – а перед глазами стояли цветущие липы, которых ей больше не увидеть.

Очнулась я от резкого мужского голоса, что-то раздраженно бубнящего. Я подняла глаза. Высокий довольно красивый тип лет сорока делал выговор врачу:

– Вы должны были сразу же позвонить моей жене как ближайшей родственнице покойной. Это ваша обязанность. Вы за это получаете деньги.

– Покойной она стала только что, – нервно ответил тот. – А деньги я получаю за другое. Если это можно назвать деньгами.

– Низкая зарплата не освобождает вас от необходимости выполнять свои обязанности. Я буду жаловаться на вас главврачу.

– Хоть господу богу.

«Сергей», – поняла я. Я представляла его себе несколько иначе. Знала, что муж единственной внучки Софьи Александровны любит ворчать, но надеялась, что хотя бы этим делом он занимается с удовольствием. Однако сейчас он нудил над ухом несчастного доктора с видом человека, которому нестерпимо скучно. А где же его Люба? Вот она, стоит у стенки, опустив голову, и мнет в руках носовой платок. Довольно симпатичная, но, что называется, поблекшая. Волосы небрежно обесцвечены, яркий макияж только подчеркивает невыразительность черт. Кажется, она расстроена. Наверное, теперь я могу уйти? Они всем займутся? Впрочем, нет.

– Вы не знаете, – спросила я, – где сейчас Амишка?

Люба подняла глаза:

– У бабушки дома. Не знаю.

– Перед лицом смерти человека, – с готовностью, однако без малейшего оживления повернулся ко мне Сергей, – лишь эмоционально нечуткий человек будет испытывать интерес не к этому человеку, а к его собаке. Есть определенные нормы общественного поведения…

Я не стала слушать дальше. Я повернулась и ушла. Несмотря на боль в груди, от его речей мне нестерпимо захотелось спать. А спать было нельзя, поскольку меня ждало еще одно дело.

Слава богу, Софья Александровна жила недалеко. Я пешком побрела к ее дому, забыв о том, что есть на свете такси… вообще обо всем забыв. Загадочное сияние белой ночи освещало путь, и я почему-то совсем не боялась, хотя обычно остерегаюсь поздних возвращений. Вот знакомый подъезд… ко мне в ноги бросается что-то маленькое, теплое и скулящее. Я поднимаю Амишку на руки. Мордочка у него в крови, и, видя эту кровь, я начинаю плакать, а он слизывает мои слезы и тихо стонет. Так и просидели мы с ним на лавочке у подъезда, а утром сели на метро и поехали ко мне.

Касьян встретил меня возмущенным мяуканьем. Он не привык почивать в одиночестве. Касьян, как вы понимаете, кот. Пятнадцать лет назад я подобрала его на помойке, и семейный совет постановил из экономии назвать приемыша этим редким именем – чтобы, по мудрому замечанию папы, пореже справлять нахалу именины. Ведь у Касьяна они двадцать девятого февраля! Впрочем, и без именин кота баловали неимоверно. Он вырос огромным, хотя был не пушистым, а гладкошерстным – стандартной полосато-серой расцветки. Амишка казался меньше по крайней мере в полтора раза, а то и вдвое. Умом же Каська превосходил всех знакомых мне котов (а может, вообще всех знакомых, причем себя я тоже сюда включаю). Например, писал он прямо в унитаз, да еще спускал за собой воду, ловко нажимая на рычажок. Правда, теперь я была этому не слишком рада. Он приобрел вредную привычку вскакивать по звонку моего будильника и опрометью бросался занимать туалет. С возрастом у кота начались нелады с почками, и оккупировал он его весьма надолго. Я, несчастная, бегала вокруг, считая минутки, которых, поверьте, было в обрез – очень люблю поспать и встаю всегда в последний момент. Однако не станешь же сгонять кота с горшка, если он уже приступил к делу! Вот такие у нас с ним проблемы.

Раньше, когда Касьян был моложе, мои родители брали его с собой в деревню, но последние годы он стал плохо видеть, и они предпочитают оставлять его дома. А теперь вот я Амишку привела. Но Каська умный, он не обидится. Ему только надо объяснить.

Я пустила песика обнюхивать квартиру и посадила себе на колени кота.

– Это Амишка. Он у нас будет жить. Всегда. Он хороший. А ты у меня лучше всех, – я поцеловала Касьяна в мордочку. – Вы подружитесь.