Его прощальный поклон - Конан Дойль Артур - Страница 3

– Мы заглянем к вам по дороге на станцию, – ответил Холмс.

Спустя мгновение мы с Холмсом снова оказались в передней комнате, где бесстрастная дама по-прежнему тихо вышивала свой антимакассар. Услышав, как мы вошли, она положила его на колени и посмотрела на нас своим откровенным, испытующим взглядом.

– Я уверена, сэр, – сказала она, – что здесь какая-то ошибка и посылка вовсе не предназначалась мне. Я уже не раз говорила об этом джентльмену из Скотланд-Ярда, но он только смеётся. У меня, насколько мне известно, нет ни одного врага в целом свете, так отчего же кто-то мог бы сотворить со мной такое?

– Я начинаю склоняться к тому же мнению, мисс Кушинг, – ответил Холмс, усевшись рядом с ней. – Полагаю, более чем вероятно… – Он сделал паузу, и я с удивлением заметил, как он пристально, с особой сосредоточенностью всматривается в её профиль. На мгновение на его лице мелькнули удивление и удовлетворение, но едва она обернулась, чтобы узнать причину его молчания, как привычная степенность и сдержанность вновь вернули ему обычный вид. Я рассматривал её гладко зачёсанные седеющие волосы, изящный чепец, маленькие золочёные серьги и спокойные, невозмутимые черты – но не мог разглядеть ничего, что объясняло бы очевидное волнение моего спутника.

– У меня несколько вопросов…

– Ох, устала я от вопросов! – воскликнула мисс Кушинг.

– У вас, я полагаю, две сестры.

– Как вы могли это узнать?

– Едва войдя в комнату, я заметил: на каминной полке стоит групповой портрет трёх женщин. Одна из них, несомненно, вы, а две другие так похожи на вас, что сомнений в родстве не остаётся.

– Да, вы совершенно правы. Это мои сёстры, Сара и Мэри.

– А вот здесь, у меня под рукой, ещё один портрет – он сделан в Ливерпуле: на нём ваша младшая сестра в сопровождении мужчины, по всей видимости, стюарда. Я вижу, что тогда она ещё не была замужем.

– Вы очень наблюдательны.

– Это мое ремесло.

– Так и есть. Но несколько дней спустя она вышла замуж за мистера Браунера. Когда был сделан портрет, он служил на судах южноамериканских пароходных рейсов, но был так привязан к ней, что не мог вынести долгой разлуки, и перешёл на рейсы между Ливерпулем и Лондоном.

– Ах, быть может, на «Завоеватель»?

– Нет, «Мэй Дэй», по последним сведениям. Джим однажды зашёл ко мне – это было ещё до того, как он снова начал пить. Потом же, едва сходя на берег, он всегда напивался, и даже немного спиртного лишало его рассудка. Ах, несчастный день, когда он вновь взялся за стакан! Сначала он отдалился от меня, затем поссорился с Сарой, а теперь, когда и Мэри перестала писать, мы не знаем, как у них обстоят дела.

Было ясно, что тема задела мисс Кушинг за живое. Сначала она была сдержанна, как большинство людей, ведущих уединённую жизнь, но вскоре заговорила охотно. Она рассказала нам немало подробностей о своём зяте-стюарде, а потом, перейдя к теме прежних квартирантов – студентов-медиков, подробно поведала обо всех их шалостях, называя имена и больницы, где они учились. Холмс слушал внимательно, время от времени задавая уточняющие вопросы.

– Насчёт вашей второй сестры, Сары, – сказал он, – мне любопытно: раз вы обе незамужние дамы, отчего не ведёте общее хозяйство?

– Ах! Зная характер Сары, вы бы не спрашивали. Я пробовала, когда переехала в Кройдон, и мы жили вместе до тех пор, пока примерно два месяца назад нам не пришлось разъехаться. Не хочу дурно отзываться о собственной сестре, но Сара всегда была привередливой и всюду совала свой нос.

– Вы упомянули, что она поссорилась с вашими родственниками из Ливерпуля?

– Да ведь когда-то они были самыми близкими друзьями. Она даже перебралась туда, чтобы быть к ним поближе. А теперь, едва заходит речь о Джиме Браунере, она не стесняется в выражениях. Последние полгода, пока она жила здесь, почти всё её внимание было занято его пьянством и скверными привычками. Полагаю, он поймал её за тем, что она суёт нос в чужие дела, и довольно резко поставил на место – с этого всё и началось.

– Благодарю вас, мисс Кушинг, – сказал Холмс, вставая и кланяясь. – Ваша сестра Сара, если я правильно понял, живёт в Уоллингтоне, на Нью-стрит? Прощайте и примите мои извинения за все хлопоты, которые это дело могло вам причинить, хотя, как вы справедливо заметили, оно не имеет к вам никакого отношения.

Мы вышли на улицу, и Холмс окликнул проезжающий мимо кеб.

– Далеко до Уоллингтона? – спросил он.

– Всего около двух миль, сэр.

– Прекрасно. Садитесь, Ватсон. Железо куют, пока горячо. Хоть дело кажется простым, в нём есть несколько показательных моментов. Извозчик, остановитесь у телеграфной конторы по дороге.

Холмс отправил краткую телеграмму. Остаток пути он провёл, откинувшись на спинку сиденья и надвинув шляпу на нос, чтобы защитить лицо от солнца. Кеб остановился у дома, похожего на тот, который мы только что покинули. Холмс велел ему подождать и уже взялся за дверной молоток, когда дверь распахнулась и на пороге показался мрачного вида молодой человек в чёрном с чрезвычайно блестящей шляпой.

– Мисс Кушинг дома? – спросил Холмс.

– Мисс Сара Кушинг тяжело больна, – ответил он. – Со вчерашнего дня она страдает от крайне тяжёлых мозговых симптомов. Как ее врач, я ни в коем случае не могу взять на себя ответственность за то, чтобы допускать к ней посетителей. Советую вам заглянуть не ранее чем через десять дней.

Он натянул перчатки, закрыл дверь и быстро зашагал вниз по улице.

– Что ж, нельзя – значит, нельзя, – бодро ответил Холмс.

– Вероятно, она всё равно не смогла бы рассказать вам что-то существенное… или бы не захотела.

– А я и не хотел, чтобы она что-либо рассказывала, – ответил он. – Я всего лишь хотел взглянуть на неё. Впрочем, полагаю, что теперь я узнал всё, что мне нужно. Кебмен, отвезите нас в приличную гостиницу, где можно пообедать, а после мы навестим нашего друга Лестрейда в полицейском участке.

Мы приятно пообедали; всё это время Холмс говорил исключительно о скрипках, с превеликим упоением излагая то, как у одного еврейского антиквара на Тоттенхэм-Корт-роуд он всего за пятьдесят пять шиллингов купил собственную скрипку Страдивари, стоимостью не менее пятисот гиней. Затем он перешёл к Паганини, и мы просидели целый час за бутылкой кларета, пока он рассказывал мне историю за историей об этом выдающемся человеке. День уже клонился к вечеру, и ослепительный солнечный свет сменился мягким, теплым сиянием, когда мы наконец оказались у полицейского участка. Лестрейд ожидал нас у входа. – Вам телеграмма, мистер Холмс, – сказал он.

– Ха! Вот и ответ! – Он быстро вскрыл ее, пробежался глазами и сунул в карман. – Все в порядке, – сказал он.

– Что-нибудь выяснили?

– Абсолютно всё!

– Что? – Лестрейд уставился на него с изумлением. – Вы шутите.

– Никогда в жизни я не был серьёзнее. Совершено чудовищное преступление, и, полагаю, теперь я раскрыл все его подробности.

– А кто преступник?

Холмс нацарапал несколько слов на обороте одной из своих визиток и бросил её Лестрейду.

– Вот его имя, – сказал он. – Арестовать его вам удастся не ранее завтрашней ночи. Я предпочёл бы, чтобы моё имя вообще не упоминалось в связи с этим делом, ибо берусь лишь за преступления, которые представляют определенную трудность. Идёмте, Ватсон.

Мы вместе направились к вокзалу, оставив Лестрейда, который с восхищённым выражением лица разглядывал брошенную Холмсом карточку.

– Это дело, – сказал Шерлок Холмс, когда мы тем вечером, сидя в наших комнатах на Бейкер-стрит, беседовали за сигарами, – из тех, где, как и в расследованиях, описанных вами под названиями «Этюд в багровых тонах» и «Знак четырёх», мы были вынуждены рассуждать в обратном порядке – от следствий к причинам. Я написал Лестрейду, прося его сообщить нам подробности, которых нам сейчас недостаёт и которые он сможет получить лишь после того, как заключит под стражу нужного человека. В этом на него можно положиться: хотя он совершенно лишён способности рассуждать, он цепок, как бульдог, едва усвоит, что от него требуется; и, в сущности, именно эта цепкость и вывела его в первые ряды Скотленд-Ярда.