Врата. Коллекция рассказов. Том 1 - Желязны Роджер - Страница 8

М’Квайи отвергла свой стул и, не успел я это осознать, уже сидела на полу. Я последовал ее примеру.

Женщина с сямисэном все еще настраивала его, поэтому я наклонился к М’Квайи.

– Как зовут танцовщицу?

– Бракса, – ответила она, не глядя на меня, и подняла левую руку, что означало «да», и «приступайте», и «начнем».

Струнная штуковина запульсировала, как зубная боль, а из коробочки вырвалось тиканье, подобное голосам всех так и не изобретенных часов.

Бракса была статуей – руки закрывают лицо, локти подняты и широко расставлены.

Музыка стала метафорой огня.

Щелчки, мурлыканье, треск…

Она не двигалась.

Шипение стало плеском. Темп замедлился. Теперь это была вода, величайшая драгоценность на свете, журчавшая прозрачно, а затем зелено над мшистыми камнями.

А она все не двигалась.

Глиссандо. Пауза.

Потом, так неявно, что сначала я этого почти не заметил, началась дрожь ветров. Мягко, нежно, вздыхая и умолкая, неуверенно. Пауза, всхлип, и повтор первой фразы, только громче.

Поломал я себе окончательно глаза чтением – или Бракса на самом деле дрожала, вся, с ног до головы?

Да.

Она начала микроскопическое раскачивание. На долю дюйма вправо, потом влево. Ее пальцы разошлись, подобно лепесткам цветка, и я увидел, что ее глаза закрыты.

Ее глаза открылись. Далекие, остекленевшие, они глядели сквозь меня и сквозь стены. Ее раскачивание стало более заметным, слилось с ритмом.

Теперь ветер налетал из пустыни, накатывал на Тиреллиан, как волны на плотину. Ее пальцы зашевелились, став его порывами. Ее руки, неспешные маятники, начали контрдвижение.

Приближался ураган. Она закружилась вокруг своей оси, и теперь ее руки двигались в такт с телом, зато плечи яростно завращались, описывая восьмерку.

Ветер! Ветер, говорю я вам. О дикий, загадочный! О муза Сен-Жона Перса!

Циклон вращался вокруг этих глаз, своего неподвижного центра. Она запрокинула голову, но я знал, что между ее взглядом, пассивным, как у Будды, и неизменными небесами нет никакого потолка. Быть может, лишь две луны прерывали свой сон в этой стихийной Нирване необитаемой лазури.

Много лет назад, в Индии, я видел девадаси, что танцевали на улице, сплетая свою цветастую паутину, привлекая мужчин-насекомых. Но Бракса была чем-то большим: она была рамаджани, как те служительницы Рамы – аватары Вишну – которые подарили человеку танец: священные танцовщицы.

Тиканье сделалось монотонно-непрерывным; визг струн наводил меня на мысли о жалящих лучах солнца, чей жар крало дыхание ветра; синева была Сарасвати, и Марией, и девушкой по имени Лора. Я услышал, как где-то играет ситар, увидел, как эта статуя оживает, и вдохнул божественное откровение.

Я снова стал Рембо` с его гашишем, Бодлером с его лауданумом, По, Де Квинси, Уайльдом, Малларме и Алистером Кроули, я стал, на мимолетную секунду, своим отцом за его темной кафедрой, в еще более темном костюме, а псалмы и пыхтение органа трансмутировали в яркий ветер.

Она была раскрученным флюгером, пернатым распятьем, повисшим в воздухе, бельевой веревкой с единственным ярким одеянием, взметнувшимся параллельно земле. Ее плечо оголилось, и правая грудь колыхалась вверх и вниз, как луна в небесах, красный сосок на мгновение показывался над складкой и снова исчезал. Музыка была так же формальна, как спор Иова с Богом. Ее танец был ответом Бога.

Музыка замедлилась, унялась; ее встретили, ей оказали достойный отпор, ей ответили. Одеяние Браксы, как будто живое, поползло обратно, вернувшись к тем спокойным складкам, какие образовывало изначально.

Она опустилась ниже, еще ниже, на пол. Ее голова упала на поднятые колени. Она не шевелилась.

Тишина.

По боли в плечах я осознал, как напряженно сидел. Мои подмышки взмокли. По бокам стекали ручейки. Что положено делать теперь? Аплодировать?

Я покосился на М’Квайи. Она подняла правую руку.

Словно по телепатическому сигналу, девушка содрогнулась всем телом и поднялась. Музыкантши встали вместе с ней. И М’Квайи тоже.

Я поднялся на ноги – левую свело судорогой – и сказал: «Это было прекрасно», – как бы бестолково это ни прозвучало.

Мне ответили тремя разными Высокими Формами благодарности.

Взвихрились краски, и я снова остался наедине с М’Квайи.

– Это был сто семнадцатый из двух тысяч двухсот двадцати четырех танцев Локара.

Я взглянул на нее сверху вниз.

– Прав был Локар или нет, но он измыслил превосходный ответ неорганике.

Она улыбнулась.

– Танцы вашего мира подобны этому?

– Некоторые похожи. Я вспоминал о них, глядя на Браксу… но точно такого же мне видеть не приходилось.

– Она хороша, – сказала М’Квайи. – Она знает все танцы.

Намек на то выражение лица, что встревожило меня раньше…

Он исчез в мгновение ока.

– А теперь я должна вернуться к исполнению своих обязанностей. – Она подошла к столу и закрыла книги. – М’нарра.

– До свидания. – Я надел ботинки.

– До свидания, Гэллинджер.

Я вышел из дверей, запрыгнул в джипстер и урычал сквозь вечер в ночь, и позади меня медленно хлопали крылья поднятой мною пустыни.

Я как раз закрыл дверь за Бетти после краткого урока грамматики, когда услышал в коридоре голоса. Вентиляционное отверстие в моей каюте было чуточку приоткрыто, так что я подошел к нему и начал подслушивать:

Сладенький дискант Мортона:

– Можете поверить? Он мне недавно «здрасте» сказал.

– Хм-м-м-ф, – взорвались слоновьи легкие Эмори. – Либо он с катушек съезжает, либо ты стоял у него на пути, и он хотел, чтобы ты свалил.

– Должно быть, он меня не узнал. Думаю, с тех пор, как он начал играться с этим языком, он вообще не спит. У меня на прошлой неделе были ночные вахты, и я каждую ночь в три часа проходил мимо его двери – и всякий раз слышал этот диктофон. И в пять, когда я возвращался, он все еще занимался.

– Он и правда усердно работает, – неохотно признал Эмори. – Честно говоря, мне кажется, он принимает какую-то дурь, чтобы не засыпать. У него в последнее время этакий стеклянный взгляд. Впрочем, для поэта оно, может, и нормально.

Бетти явно остановилась рядом с ними, потому что в этот момент она вклинилась в разговор:

– Как бы вы к нему ни относились, у меня не меньше года уйдет, чтобы выучить то, что он подхватил за три недели. А я всего лишь лингвист, а не поэт.

Мортон, должно быть, втайне вздыхал по ее коровьим прелестям. Не могу представить, с чего бы иначе он дал задний ход и сказал то, что сказал.

– В университете я записался на курс современной поэзии, – начал он. – Мы читали шестерых авторов: Йейтса, Паунда, Элиота, Крейна, Стивенса и Гэллинджера – и в последний день семестра, когда на профессора нашло риторическое настроение, он сказал: «Эти имена высечены на лике столетия, и все врата критики и Ада не закроют им путь».

Что до меня, – продолжил Мортон, – я думал, что его «Свирели Кришны» и «Мадригалы» великолепны. Для меня было честью войти в состав экспедиции, в которую он отправлялся. И с тех пор, как мы познакомились, он бросил в мою сторону не больше пары десятков слов, – закончил он.

Слово Защите:

– А тебе не приходило в голову, – сказала Бетти, – что он может чудовищно стесняться своей внешности? К тому же он был не по годам развитым ребенком, и у него, скорее всего, никогда не было школьных друзей. Он чувствителен и очень замкнут.

– Чувствителен? Стесняться? – Эмори фыркнул и поперхнулся. – Да он горд, как Люцифер, эта ходячая машина оскорблений. Ты нажимаешь кнопочку «Привет» или «Хороший сегодня денек», а он тебе нос показывает. У него это рефлекс.

Они обронили еще несколько любезностей и разошлись.

Что ж, и тебе не хворать, Мортончик! Маленький ты прыщавый, взращенный Плющом ценитель! Я не слышал ни единого курса о своей лирике, но рад, что кто-то это сказал. Врата Ада. Ну надо же! Может, папочкины молитвы были где-то услышаны, и я все-таки стал миссионером!