Врата. Коллекция рассказов. Том 1 - Желязны Роджер - Страница 14

Они сидели, точно ряды Будд. М’Квайи влилась в полукруг.

– …моего ребенка! – продолжил я, гадая, что подумал бы об этой проповеди мой отец. – И все те женщины, что еще достаточно молоды, могут понести детей. Стерильны лишь ваши мужчины… А если вы позволите докторам из следующей экспедиции обследовать вас, быть может, окажется, что можно помочь и мужчинам. Но если это не так, вы сможете зачать от мужчин Земли.

А мы – не пустой народ, не пустое место, – продолжил я. – Тысячи лет назад Локар нашего мира написал книгу, говорившую, что это так. Он говорил то же, что и Локар, но мы не сдались, вопреки эпидемиям, войнам и голоду. Мы не умерли. Мы победили болезни, одну за другой, мы накормили голодных, мы отвоевались и уже довольно давно обходимся без войн. Быть может, мы наконец-то с ними покончили. Я не знаю.

Но мы пересекли миллионы миль пустоты. Мы посетили другой мир. А ведь наш Локар говорил: «К чему пытаться? Чего это стоит? Все равно все суета».

А секрет в том, – я понизил голос, как будто читал стихи, – что он был прав. Это суета, это гордыня! Это тщеславие рационализма – всегда атаковать пророка, мистика, бога. Это наша ересь сделала нас великими и будет поддерживать нас, это ей втайне завидуют боги… Все по-настоящему священные имена Бога суть ересь!

С меня катился пот. Я сделал паузу; у меня кружилась голова.

– Вот книга Екклесиаста, – провозгласил я и начал: – «Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – всё суета! Что пользы человеку…»

Я увидел вдали Браксу, онемевшую, зачарованную.

Мне стало интересно, о чем она думает.

И, точно черную нить вокруг катушки, я смотал вокруг себя часы ночи.

О, как было поздно! Я говорил, пока не настал день, и продолжил говорить после. Я закончил Екклесиаста и продолжил Гэллинджером.

А когда я умолк, мне ответила прежняя тишина.

Ряды Будд не двигались всю ночь. И после долгого молчания М’Квайи подняла правую руку. Одна за другой все Матери сделали то же самое.

И я знал, что это значит.

Это значило: нет, не нужно, прекрати, остановись.

Это значило, что я потерпел неудачу.

Я медленно вышел из комнаты и упал рядом со своим багажом.

Онтро не было. Хорошо, что я его не убил…

Спустя тысячу лет вошла М’Квайи.

Она сказала:

– Ваша работа закончена.

Я не двинулся с места.

– Пророчество исполнено, – продолжила она. – Мой народ ликует. Вы победили, святой. А теперь оставьте нас как можно скорее.

Мой разум сдулся, как воздушный шарик. Я подкачал в него немножко воздуха.

– Я не святой, – сказал я, – всего лишь второсортный поэт с запущенным случаем гордыни.

Я зажег последнюю сигарету.

Наконец:

– Ну ладно, что за пророчество?

– Обет Локара, – ответила она, как будто это не требовало объяснений, – что с небес снизойдет святой, чтобы спасти нас в наш последний час, если все танцы Локара будут завершены. Он победит Кулак Маланна и принесет нам жизнь.

– Как?

– Как произошло с Браксой, и с примером, показанным нам в Храме.

– Примером.

– Ты прочел нам его слова, столь же великие, как слова Локара. Ты прочел нам, что «нет ничего нового под солнцем». И ты высмеял его слова, читая их, – показав нам нечто новое. На Марсе никогда не было цветов, – сказала она, – но мы научимся их растить. Ты Святой Насмешник, – закончила она. – Тот, Кто Глумится В Храме, – ты топчешь святую землю обутыми ногами.

– Но вы проголосовали против, – сказал я.

– Я проголосовала против нашего изначального плана и за то, чтобы позволить жить ребенку Браксы.

– О. – Сигарета выпала у меня из пальцев. Как близок я был! Как мало я знал!

– А Бракса?

– Она была избрана полпроцесса назад, чтобы танцевать – чтобы ждать тебя.

– Но она сказала, что Онтро меня остановит.

М’Квайи долго стояла молча.

– Она никогда не верила в пророчество. Ей сейчас плохо. Она сбежала, испугавшись, что оно правдиво. Когда ты исполнил его и мы проголосовали, она поняла.

– Значит, она не любит меня? И никогда не любила?

– Мне жаль, Гэллинджер. Эту часть своего долга она исполнить не смогла.

– Долга, – тускло повторил я… Долгадолгадолга! Тра-ля!

– Она попрощалась; она не хочет тебя больше видеть… А мы никогда не забудем твоих учений, – добавила М’Квайи.

– Не забывайте, – машинально сказал я, неожиданно познав великий парадокс, лежащий в сердце всякого чуда. Я не верил ни единому слову собственной проповеди, не верил никогда.

Я встал, точно пьяный, пробормотав:

– М’нарра.

И вышел наружу, в свой последний день на Марсе.

«Я низверг тебя, Маланн, – и победа осталась за тобой! Покойся мирно на своем звездном ложе. Будь ты проклят!»

Я оставил джипстер и вернулся к «Аспиду» пешком, оставив бремя жизни во множестве шагов за спиной. Зашел в свою каюту, запер дверь и проглотил сорок четыре таблетки снотворного.

Но когда я проснулся, я был в лазарете – и жив.

Я ощутил пульсацию двигателей, медленно встал и чудом добрался до иллюминатора.

Туманный Марс висел надо мной округлившимся животом, а потом растворился, перелился через край и заструился по моему лицу.

«У меня была сильная сентиментальная привязанность к тому, что теперь называют “космической оперой”… Мне давно хотелось написать что-то в этом роде. Когда я начал продавать рассказы в шестидесятых, было уже поздно – почти. Космическая программа уже опровергла существование Марса и Венеры Эдгара Райса Берроуза – почти… Если я хотел написать оммаж… мне нужно было действовать быстро и выкладываться по полной. Я знал, что мне будет дозволен лишь один шанс поработать с каждой планетой, а потом придется покинуть Солнечную систему. “Роза для Екклесиаста” была моим единственным словом о Марсе. “Двери лица его, пламенники пасти его” – все, что я мог сказать о Венере. И я это сделал. Я написал обе повести и запрыгнул в последний вагон» [4].

Желязны обычно был уклончив, когда его спрашивали, напоминает ли поэт Гэллинджер его самого, однако написал очень личный ответ на письмо женщины по имени Клара: «Вы спрашиваете, почему я так ненавидел Гэллинджера в “Розе для Екклесиаста”. Правда в том, что я ненавидел его, потому что он был мной. Однажды я позволил умереть чему-то прекрасному, и теперь его никогда не будет. Детали не важны, потому что они ничего не добавят. Повесть говорит то, что должна, ее успех или неудача зависят от ее собственных достоинств. Но вы правы в том, что это печальная история, хоть и почувствовали себя подавленной и даже обманутой. Жизнь полна таких случаев, и один из них стал причиной создания этой повести. Я не хотел, чтобы она так заканчивалась, но это должно было случиться, потому что он был мною. Я чувствовал боль вместе с ним. Он был лучше меня, как лингвист, и лучше, как поэт. Он был очень хорошим, непонятым человеком. У этой истории есть продолжение, которое я никогда не напишу, и в нем он возвращается на Марс несколько лет спустя. Оно гораздо печальнее, поверьте мне, и он не заслуживает того, чтобы через это проходить. Он достаточно настрадался. Но иногда такое случается, и все, что тут можно сказать, это: “Смотрите. Вот какова жизнь”. Вот и все» [5]. Желязны имел в виду события, послужившие причиной разрыва его шестимесячной помолвки с Хеди Уэст; он написал повесть вскоре после этого.

На самом деле «Роза для Екклесиаста» была написана в октябре 1961 г., за пять месяцев до «Мистерии», но тогда Желязны решил не предлагать ее к публикации, понимая, что описанный в ней Марс к 1962 году утратил всякое правдоподобие. Критики и другие писатели встретили повесть с энтузиазмом, считая, что она отражает стремительное развитие его таланта. На самом деле Желязны написал ее прежде первых своих опубликованных работ. Неизвестно, редактировал ли он ее вообще перед тем, как отправить в журнал.