Врата. Коллекция рассказов. Том 1 - Желязны Роджер - Страница 11

– Ты лучше любой цыганки, – рассмеялся я, задувая спичку.

– Нет, это неправда. Я бы так не смогла.

Ее сигарета догорала, и я вытащил ее из пальцев Браксы и затушил вместе со своей.

– Хотите, я станцую для вас?

– Нет, – сказал я. – Иди в кроватку.

Она улыбнулась и, не успел я опомниться, распустила красные складки на своем плече.

И все полетело вниз.

И я сглотнул, с некоторым трудом.

– Хорошо, – сказала она.

И я поцеловал ее, а дыхание сброшенной одежды погасило светильник.

Дни были подобны листьям Шелли: желтые, багряные, коричневые, понукаемые яркими порывами западного ветра. Они проносились мимо меня с шелестом микропленки. Почти все книги были уже отсняты. Ученым потребуются годы, чтобы прочитать их, чтобы как следует оценить их значимость. Марс был заперт в моем столе.

Екклесиаст, дюжину раз брошенный и подхваченный, готовился заговорить на Высоком Языке.

Я насвистывал, когда был не в Храме. Я писал кипы стихов, которых прежде устыдился бы. Вечерами я прогуливался с Браксой в дюнах или в горах. Иногда она танцевала для меня; а я читал что-нибудь длинное, написанное дактилическим гекзаметром. Она до сих пор считала меня Рильке, и я почти убедил себя, что это правда. Вот он я, в замке Дуино, пишу его «Элегии».

Нет! Никогда не придавайте значения розам! Не придавайте. Нюхайте их (шмыг, Кейн!), срывайте их, наслаждайтесь ими. Живите мгновением. Держитесь его всеми силами, но не требуйте у богов объяснения. Так быстро проносятся листья, гонимые ветром…

И никто нас не замечал. Или всем было наплевать.

Лора. Лора и Бракса. Они рифмуются, если вы не заметили, хоть и с трудом. Она была высока, холодна и светловолоса (ненавижу блондинок!), а папочка вывернул меня наизнанку, будто карман, и я подумал, что она сумеет наполнить меня заново. Но здоровенный работяга-битник с бородкой Иуды и собачьим доверием в глазах – о, он был славным украшением ее вечеринок. Тем все и кончилось.

Как проклинала меня машина в Храме! Она богохульствовала против Маланна и Гэллинджера. А дикий западный ветер проносился мимо, и что-то следовало за ним.

Последние дни нависли над нами.

Прошел день, а я не увидел Браксу; за ним – ночь.

И второй день. И третий.

Я был полубезумен. Я и не понимал, как близки мы стали, как важна она для меня. В утешительной бездумности ее присутствия я не позволял себе сомневаться в розах.

Я должен был спросить. Я не хотел, но выбора у меня не было.

– Где она, М’Квайи? Где Бракса?

– Ушла, – сказала она.

– Куда?

– Я не знаю.

Я взглянул в эти дьявольские птичьи глаза. Анафема маран-афа подступила к моим губам.

– Я должен знать.

Она смотрела сквозь меня.

– Она оставила нас. Она ушла. Должно быть, в холмы. Или в пустыню. Это не имеет значения. Что вообще имеет значение? Танец близится к завершению. Храм скоро опустеет.

– Почему? Почему она ушла?

– Я не знаю.

– Я должен снова ее увидеть. Мы улетаем через несколько дней.

– Мне жаль, Гэллинджер.

– Мне тоже, – сказал я и захлопнул книгу, не сказав «М’нарра».

Я встал.

– Я найду ее.

Я вышел из Храма. М’Квайи сидела статуей. Мои ботинки все еще были там, где я их оставил.

Весь день я с ревом носился верх и вниз по дюнам, без малейшего результата. Экипажу «Аспида» я, должно быть, казался песчаной бурей. В конце концов мне пришлось вернуться за горючим.

Эмори величаво вышел наружу.

– Ладно, выкладывай. Ты похож на Отвратительного Пыльного Человека. Что за родео?

– Я просто, э, кое-что потерял.

– Посреди пустыни? Сонет, что ли? Мне как-то не приходит в голову, из-за чего еще ты можешь устроить такой переполох.

– Нет, черт побери! Это было кое-что личное.

Джордж закончил наполнять бак. Я снова полез в джипстер.

– Стоять! – Эмори ухватил меня за руку. – Ты туда не вернешься, пока не скажешь мне, что происходит.

Я мог бы вырваться из его хватки, но тогда он приказал бы притащить меня обратно за шкирку, а людей, готовых сделать это с удовольствием, нашлось бы немало. Поэтому я заставил себя ответить медленно, тихо:

– Я просто потерял свои часы. Их подарила мне мать, это фамильная реликвия. Я хочу их найти, пока мы не улетели.

– Ты уверен, что они не лежат у тебя в каюте или в Тиреллиане?

– Я уже проверял.

– Может, кто-нибудь их спрятал, чтобы тебя позлить. Сам знаешь, ты тут не самый популярный парень.

Я покачал головой:

– Я об этом подумал. Но я всегда ношу их в правом кармане. Наверное, они выпали, когда меня подбросило на дюне.

Он прищурился.

– Помнится, я читал на обложке, что твоя мать умерла при родах.

– Верно, – сказал я, прикусив язык. – Часы принадлежали ее отцу, и она хотела, чтобы ими владел я. Отец сохранил их для меня.

– Хмпф! – фыркнул он. – Довольно странный способ искать часы – гонять туда-сюда на джипстере.

– Это чтобы увидеть, как от них отражается свет, – неубедительно объяснил я.

– Ну так уже темнеет, – заметил Эмори. – Сегодня искать больше смысла нет. Накрой джипстер чехлом от песка, – велел он механику.

Потом похлопал меня по руке.

– Зайди внутрь, прими душ и перекуси. Судя по твоему виду, и то, и другое тебе не помешает.

Сосудистые звездочки под бледными глазами, редеющие волосы и ирландский нос; голос на децибел громче, чем у кого бы то ни было…

Его единственное лидерское качество!

Я стоял и ненавидел его. Клавдий! Ах, если бы это был пятый акт!

Но неожиданно мысль о душе и еде пробилась в мою голову. Я отчаянно нуждался и в том, и в другом. Если я буду настаивать на том, чтобы немедленно вернуться обратно, то могу возбудить еще бо`льшие подозрения.

Поэтому я стряхнул какое-то количество песка с рукава.

– Вы правы. Это звучит как хорошая идея.

– Пойдем, поедим в моей каюте.

Душ был благословением, чистые штаны – милостью Божьей, а от еды исходил аромат Рая.

– Пахнет неплохо, – сказал я.

Мы смолотили свои стейки в тишине. А когда добрались до десерта и кофе, он предложил:

– Почему бы тебе не взять отгул на сегодняшнюю ночь? Останься здесь и выспись.

Я помотал головой:

– Я сильно занят. Заканчиваю. Времени осталось немного.

– Пару дней назад ты говорил, что у тебя уже все почти готово.

– Почти, но не совсем.

– А еще ты говорил, что сегодня в Храме будет служба.

– Верно. Я буду работать в своей комнате.

Эмори пожал плечами.

Наконец он сказал: «Гэллинджер», – и я поднял взгляд, потому что мое имя означает неприятности.

– Мне не стоит лезть в такие дела, – сказал он, – но я должен. Бетти говорит, у тебя там девушка.

Вопросительного знака не было. Это было заявление, повисшее в воздухе. Выжидающее.

«Бетти, ты сука. Ты корова и сука. И ревнивая к тому же. Почему ты не оставила свой нос там, где ему положено быть, не закрыла свои глаза? Свой рот?»

– И? – сказал я: заявление с вопросительным знаком.

– И, – ответил он, – мой долг, как главы этой экспедиции, обеспечить, чтобы все контакты с местными происходили в дружелюбной – и дипломатической – манере.

– Вы говорите о них, – сказал я, – как о дикарях. Это предельно далеко от правды.

Я встал.

– Когда мои работы будут напечатаны, все на Земле узнают эту правду. Я расскажу им то, о чем доктор Мур даже не догадывался. Расскажу о трагедии обреченного вида, ожидающего смерти, смиренного и отрешенного. Расскажу о ее причине, и суровые академические сердца разобьются. Я напишу об этом, и мне вручат новые премии, но теперь они будут мне не нужны. Боже мой! – воскликнул я. – У них была культура, когда наши предки еще лупили дубинами саблезубых тигров и выясняли, как работает огонь!