Большой игрок 3 (СИ) - Моури Эрли - Страница 34

Это подействовало. Извозчик дернул поводья и резким криком тронул лошадей. Двуколку резко качнуло, понесло с жалобным скрипом.

— Скорее на Павелецкую! Дом семьдесят шесть! — повторила адрес Анна, чтобы возница понял, с какой стороны удобнее подъезжать.

Теперь точно было не до вежливой доставки Тихомирова к его дому — все шло к тому, что Стаса придется приютить до утра. Баронесса не сомневалась, что выехавшая от Посольской карета и человек, со всех ног бежавший к стоянке — все это по ее душу. Вот так аукнулась помощь хетайле! Неизвестно, какие силы этим затронуты, но уже ясно, что непростые и вовсе не миролюбивые.

Сожалела ли о содеянном Анна? Нет! Клинок, подаренный Ириэль, стоил самых страшных приключений. А приключения Ольховская любила. Даже когда где-то рядом маячит старуха-Смерть, Анна все равно любила каждый миг такой жизни. Ведь ощущение опасности гораздо приятнее той холодной пустоты, которая не так давно пыталась ее забрать. Приятнее хотя бы потому, что в такие минуты кровь не остывает в безнадежной тоске, а превращается в жар и даже какую-то необъяснимую умом радость.

Двуколка разминулась с каретой почти у самого выезда со стоянки. Анна пыталась разглядеть, кто в карете — окна той были открыты — но в темноте не смогла. Когда же повозка, уносившая художницу и Станислава Георгиевича, приблизилась к перекрестку, грянул выстрел. Потом еще один и еще. Домкан, мчавшийся по встречной полосе, резко затормозил и свернул в соседний переулок. Двое прохожих, заслышав стрельбу, поспешили скрыться в темной подворотне.

— Быстрее! Быстрее! — торопила Ольховская возницу — ей казалось, что тот недостаточно ловко управляется с лошадями.

— Анечка, нас убьют? — хрипло произнес Тихомиров, прячась в останках костюма от набегавшего ветерка.

— Представь, что все это спектакль! Пока акт первый! Погоня! — отозвалась Ольховская, переложив шпагу в левую руку, правой хватаясь за поручень — от быстрой езды двуколку сильно раскачивало.

Раздался еще выстрел. Придерживаясь за железную дугу, баронесса привстала, оглядываясь назад, на освещенную фонарями мостовую. Карета отставала, и был неплохой шанс добраться до Павелецкой намного раньше, чем туда доберутся преследователи.

— Быстрее! — прикрикнула на извозчика Анна.

— Принцесса моя, ты упадешь! Пожалуйста, сядь! — обняв ее, режиссер попытался усадить Ольховскую на место. — В тебя же может попасть пуля!

— Руки! — сердито прошипела Анна. — Не смей лапать мою задницу!

Сейчас она сожалела, что не прихватила с собой в ресторан «Макса». «Яна Лея» — это прекрасно. Шпага — это высокое искусство. Искусство форм, изгибов и движений. Искусство крови и красивой смерти. А «Макс» — он великолепен по-своему. «Макс» — это двадцать чертей из свинца, хитро притаившихся в стальном барабане. «Макс» — это грохот выстрелов, от которых радостно вздрагивает сердце.

Еще в этот миг, когда встречный ветер развевал волосы и бил в лицо, а сердце стучало в такт копытам лошадей, что неслись сквозь ночь, Ольховская подумала: если бы вместо Тихомирова сейчас с ней был Рублев, то… Тогда бы она непременно отдалась ему под конец этого приключения. Да, да! Пришла же такая безумная мысль! Прежде Анна не пускала ее на порог сознания, но сейчас художница подумала, что больше всего в этот вечер она желает бессовестной страсти с паном Аппельсином. Желает проснуться с ним утром в одной постели. При чем так, чтобы ее тело болело от ночных ласк, и губы были искусаны.

Но не было больше никакого пана Аппельсина — черти забрали его! Вернее, какая-то неведомая чертовка, со своей неуместной заботой увезла в Иванград. И виновата в этом она сама — Анна Ольховская! Ведь она не то чтобы отпустила Рублева, а даже прогнала своими отношением. Наверное, сейчас вспоминать о Рублеве было не к месту, но именно в такие минуты, когда где-то поблизости маячит смерть, начинаешь думать о самом важном. А Рублев — это важное! Как ни печально это признавать!

— Аннушка, поцелуй меня! — Тихомиров вцепился в ее руку. — Если нас убьют, пусть хоть перед смертью будет хоть что-то приятное!

— Будь осторожнее с желаниями! Я насчет смерти! — предостерегла его баронесса, едва устояв на ногах — повозку сильно занесло на повороте за римским посольством. — А то с Ириэль видишь, как вышло.

Похоже, черная карета окончательно отстала. Минутное напряжение Анны вызвал лишь какой-то домкан старой модели, увязавшийся за ними и обогнавший перед Соколиным спуском. Однако, как стало ясно позже, механический экипаж не имел никакого отношения к незнакомцам, преследовавшим Ольховскую.

Примерно через минут пятнадцать уже не столь быстрой езды двуколка выехала на Павелецкую, промчалась мимо северного корпуса госпиталя и подкатила к длинной семиэтажке с номером «76». Анна открыла сумочку, чтобы расплатиться с извозчиком.

— Как же ты можешь лезть в свой кошелек, когда рядом я! — возмутился Тихомиров, придерживая ее руку. — Вообще, богини не платят! Для этого существуют любящие их мужчины!

Поцелуй режиссер все-таки сорвал. Смог увлажнить губы баронессы своими-нахальными.

— Сволочь! — констатировала Анна, улыбнувшись его шалостям, и вылезла из двуколки.

А в следующий миг, схватилась за рукоять «Яна Леи»: послышался приближающийся стук копыт, из переулка, что огибал сад госпиталя, выехала черная карета. Тройка вороных вынесла ее прямо на тротуар. Карета подпрыгнула, злобно скрипнув стальными пружинами, перевалила через клумбу, сминая цветы. Двери ее распахнулись. Из них выскочило пятеро мужчин.

В оранжевом свете фонаря Анне показалось, что все они наряжены в одинаковые темно-коричневые камзолы. Но скорее всего так падал свет, окрашенный кристаллом селенита, и камзолы на них были черными, очень похожими на тот, в который зеленомордый свалился на пол после порошка Ириэль.

На несколько секунд баронесса замешкалась, решая, что делать. Она точно не выстоит против пятерых, даже если у них только холодное оружие. Против пятерых не мог даже Анджей! А если среди них есть магии или кто-то вооружен пистолетом? Запрыгнуть назад в повозку и сказать вознице: «Гони!»? Так нет — не успеет при нерасторопности последнего. Вдобавок еще и Стас! С ним вообще все сложно и медленно. Он болтать еще будет пять минут, вместо того чтобы действовать! Анна прикинула расстояние до дверей своего подъезда, и поняла, что ей туда не добежать даже без Тихомирова. Хотя его она не бросила бы ни при каком раскладе.

Оставалось лишь не быть трусливой дурой и умереть, если это станет неизбежным. Умереть так, чтобы Анджей мог гордиться ей на том свете! И Рублев хотя бы уронил слезу на ее могиле.

Бросив сумочку наземь, перехватив удобнее «Яну Лею», Анна двинулась навстречу врагам. В том, что они враги, и она сейчас умрет, у Ольховской не осталось сомнений: двое крайних навели на нее револьверы, еще двое выхватили клинки, похожие на турецкие палаши. И один, оставшийся у кареты, наверное, был магом — руки его окутало желтоватое свечение. Чего же они так боятся ее⁈ Впятером да с огнестрельным против дамы со шпагой!

— Бросьте оружие, госпожа! — шелестящим голосом повелел тот, которого художница приняла за мага. — Неужели вы такая дура!

— Анечка! Ань! Не ходи туда! — взмолился Тихомиров, нагоняя ее, хватая за рукав платья. — Брось шпагу! Пожалуйста! Убьют же, Аня!

— Спьердалай! Руки прочь! — прошипела она в сторону Тихомирова. — Уходи отсюда! Передашь Рублеву, что я его люблю! И буду любить после смерти!

Прогремел выстрел. Стрелял крайний справа, вскинув револьвер вверх.

— Оружие наземь и на колени! — теряя терпение, процедил маг. Свечение вокруг его пальцев заиграло рубиновыми искрами. — Пока еще мы готовы принять твою исповедь!

— За грязное служение демонице! — добавил крайний справа, наводя на нее револьвер.

На столь неприемлемое требование Анна ответила ругательством на русском, и снова прозвучал выстрел. Теперь уже стреляли не в звездное небо, а сторону баронессы.