Большой игрок 3 (СИ) - Моури Эрли - Страница 14

Курасов было открыл рот, но Ольховская его закрыла движением указательного пальца и добавила:

— Я имею в виду негодяй по сценарию. Сценарию предстоящего спектакля. Иначе как назвать мучение жены маркиза Кюси? Ведь ты спал со служанками и имел трех любовниц, но свою жену жестоко наказал лишь за флирт на балу. Кюси… Кюси… Дай-ка… — кончиком платка Анна начала стирать брызги алой краски с лица Курасова.

— У тебя волшебные руки, — заметил актер и умудрился поцеловать ее оттопыренный мизинец. — Смотрю на тебя и любуюсь. Энн… Может, отметим начало премьеры «Горьких радостей»? Такой великолепный спектакль и моя главная роль в нем. Приглашаю тебя в ресторан. Хорошая французская кухня. Лучшие повара сбежали от моего маркиза в Москву в «L’amour pour deux», — пошутил Эдуард Вилеевич, сам не ведая, почему ему пришел на ум именно этот ресторан, ведь он ни разу не был там, и лишь как-то давно слышал лестные отзывы от Тихомирова.

— С тобой в ресторан? Ой, ты это в самом деле сейчас сказал? И не боишься гнева Брижитт? — Анна вопросительно и с театральным кокетством изогнула бровь.

— Н-нет! Не боюсь! — неуверенно ответил он. — Если ты только…

— Дальше ни слова! Мне нравится твоя отвага, давай не будем разбавлять ее какими-то лишними условиями. Если я или если не я… Знаешь, насчет ресторана заманчиво. Я подумаю, — неожиданно для самой себя сказала Ольховская, заслышав шаги за спиной. — Тут есть над чем подумать. Все-таки предложение слишком необычное. «L’amour pour deux» — это же на Пожарской, напротив Зарядья? Дорогой ресторан в центре столицы…

— Анна! Аннушка! В «L’amour pour deux» надо идти со мной! Умоляю! — голос Тихомирова, подкравшегося сзади, был просяще резок. — Я люблю тебя! И люблю «L’amour pour deux»! Мы должны быть там вместе! Сразу после премьеры! Или, если угодно, сегодня!

— Но Станислав Георгиевич! — кустистые брови Курасова поползли вверх. Крупные губы скруглились. Похоже, именно так он выражал возмущение.

— Да, я — Станислав Георгиевич! А это фея нашего театра — Анна Ольховская! — режиссер взял баронессу за руку, измазанную красной краской. — Ударь меня по щеке кровавой рукой! Пусть будет еще одна трагедия в саду маркиза! Затем прощение и единение наших сердец! Мы должны быть с тобой в «L’amour pour deux» сразу после премьеры!

— Видите, господин маркиз, меня уже забирают. Придется принять приглашение Тихомирова! В нем оказалось больше огня! — рассмеялась Ольховская. — Иногда хочется подчиниться сильному мужчине, который готов положить на алтарь свое сердце и рад брызгам крови!

Курасов заохал, и, похоже, вряд ли это было удачной игрой актера.

Еще час назад провести вечер с Тихомировым Анне казалось чем-то крайне нежелательным, даже возмутительным. Да, с ним бывает весело. Иногда настолько, что Станислав ее злит, но в эту минуту что-то перевернулось в художнице. Может, это «что-то» поможет вытеснить мучившие ее мысли. Если быть честной с собой, то Стас — наименьшее зло из всех. А она сейчас нуждается во зле. Маленьком, ограниченном зле. Или пусть даже не маленьком, но таком, чтобы иметь возможность сделать шаг назад, когда надоест его терпеть. Вот, к примеру, зло по имени Малевич было слишком большим, неукротимым, и ей не так просто было порвать с ним и его проклятой лабораторией.

Дав наставления театральным художникам, Ольховская направилась к своей комнате, где она хранила кое-что и из своего гардероба. Иногда Анна оставалась там на ночь, засыпая на старом диване — случались такие дни, когда возвращаться в квартиру на Павелецкой не хотелось. Поднимаясь по лестнице, баронесса подумала, что все ее недавние мысли о Карпине и Самгиной так или иначе имеют отношение к Рублеву. Даже, как ни странно, мысли о Стасе Тихомирове тоже имеют отношение к ирландцу по одной неожиданной, но очевидной причине: Саша ревновал ее к Тихомирову. И Анна еще раз за сегодняшний день утвердилась: она хочет, чтобы Рублев ее ревновал.

Ольховская не желала это признавать, но понимание очевидного проросло само: ей нужна была его ревность, потому что она — яркий показатель отношения к ней. Ревность, она как красная краска — без нее нельзя нарисовать полноценную картину жизни. А еще ей, Анне, очень нужно чертово внимание ирландца, от которого она сама отказалась! Отказалась из-за своего каприза, не понимая тогда, что делает больно самой себе, отдаляет его и рвет все то теплое и важное, что между ними только начало возникать.

Стоп! От последней мысли баронесса остановилась, крепко вцепившись правой рукой в перила лестницы. С каких пор все ЭТО для нее стало важным⁈

Но стало же! Зачем снова и снова обманывать себя! И то, что она хотела ревности Рублева, это, с одной стороны, полная глупость! Это же ничтожная игра, в которую пускаются некоторые женщины! А с другой — сама жизнь глупа. Вся жизнь Ольховской и всех известных ей людей состояла лишь из череды глупостей. Даже Анджей делал их. Более того, Анджей любил делать глупости. А если так, то незачем сейчас слишком цепляться за здравый смысл. Тем более смыслы, излишняя разумность и людские правила слишком ограничивают движение души художника.

А с Сашей все-таки не мешало бы поговорить. Ведь он сам хотел. Он просил ее об этом, а она, как дура, встала в позу и сказала, что до понедельника не хочет никого видеть. Никого-то никого, но уже завтра вечером собирается в ресторан с Тихомировым. Боги, как все переменилось всего-то за один день! И этот Станислав Георгиевич! Ведь он бывает слишком горяч и напорист! Неизвестно, чем закончится для нее субботний вечер.

Еще маятник ее мыслей качнулся в другую сторону, и баронессе подумалось, что она могла бы завтра перед театром заехать и поговорить с Рублевым. Рассказать о новых идеях по «АпПельсину» — они у Ольховской имелись в избытке. В разговоре за утренним кофе невзначай спросить, чего он лез к ней, если все еще любит Самгину, и зачем дарит серьги служанке, может даже спит с ней? Разумеется, спросить по-дружески, не выказывая претензий, тем более возмущения.

А оно было! И было таким, что Анна вонзила бы шпагу не только в грудь Карпина, но и точно в сердце Рублева. Все мог бы изменить честный разговор друг с другом.

Вот только готова ли она к нему или предпочтет вечер в «L’amour pour deux»? Пока она не знала этого сама.

Который раз убеждаюсь, Весер редкий мудак! Ушлепок конченый! Вот нахрена он сказал Марфе, что у нее сочная жопа⁈

Жопа у Булговой-старшей может и сочная, но это вовсе не те соки, прелестью которых хотелось бы измазаться! Марфа Егоровна всего лет на пять старше моей тетушки, но выглядит так, словно старше лет на пятнадцать, да и телеса у нее такие, что обладать ими отважился только Сбруев. Тому привычнее с лошадьми, посему любая женщина ему — хоть какое-то разнообразие.

Главное, про жопу Марфы Весер сказал при мне. Я витал рядом, контролируя его, чтобы тот не слишком злоупотреблял вином — все-таки тело мое, а мне очень не нравится головная боль по утру с перепоя. И когда это великий маг изрек волшебные слова про сочную жопу, Марфа Егоровна даже подпрыгнула. Эффект был примерно такой, как после моего громового удара по пути от дома Полины Борисовны. Тогда Сбруев тоже подпрыгнул и едва удержал лошадей. Затем Марфа Егоровна заулыбалась, спело зарумянилась в щечках и сказала:

— Ну что вы, Александр Васильевич! Разъелась я, и годы берут свое. Вот раньше… Не буду вам об этом говорить, но… — видно, служанка сейчас вела тяжкую борьбу с собой, сражаясь с необходимостью быть при Рублеве дамой строгих правил и страстным желанием сообщить, что было с ней «раньше».

— А что было раньше? — Весериус, нагло обжившись в моем теле, состроил хитрые глазки. — Это мне определенно надо знать, Марфа Егоровна! Так сказать, для более глубокого понимания женщин. Если ваше обаяние и женский опыт наложить на…

«Заткнись, мудило!» — разозлившись, потребовал я. Даже заорал: — «Заткнись!»

— … Мой юный э–э… темперамент! — все же договорил магистр.