Барсетширские хроники: Оллингтонский Малый дом - Троллоп Энтони - Страница 8

Впрочем, из своих наблюдений я вывел, что зеленые юнцы – вовсе не худшая часть человечества. Сравнивая зеленого юнца двадцати одного – двадцати двух лет с его сверстником Аполлоном, я вижу в них недозрелый и спелый плод. Какой из плодов лучше – тот, что созрел рано, быть может, благодаря искусственным ухищрениям или хотя бы теплу у южной стены, или тот, что наливается соком медленно, безо всяких затей, в те часы, когда его озаряет солнце, а то и вовсе в тени, если ему так не повезло? Общество, без сомнения, предпочтет искусственные ухищрения или южную стену. Плод будет готов в положенный срок – без единого пятнышка, ровный и вполне съедобный. Владелец сада получит его в желаемое время, все будут довольны. И все равно я считаю, что настоящей сладостью солнце напитает другой плод, который грело не спеша. Я люблю аромат естественности; плоды, чье дозревание ускорили, кажутся мне безвкусными.

Однако нескладный юнец, хотя он краснеет, когда женщины с ним заговаривают, и смущается даже просто в их присутствии, хотя в бальной зале ноги его не слушаются, а язык почти всегда прилипает к гортани, все же красноречивей всех на свете, особенно с красивыми дамами. Он одерживает все победы Дон Жуана, не будучи дон-жуановски бессердечен, и может покорить любую остроумием и мелодичностью голоса. Однако красноречие это звучит лишь в его мыслях, а все победы – воображаемые.

Настоящий нескладный юнец почти все время один и не стремится к обществу даже других нескладных юнцов – черта характера, которую люди, на мой взгляд, недостаточно замечают. Скорее всего, он потому и не стал Аполлоном, что по стечению обстоятельств редко бывал в обществе. Его забавы – долгие одинокие прогулки. Шагая средь полей, он грезит о несбыточных успехах и, репетируя блистательные речи, сбивает тростью головки сорняков. Так он тешит свое воображение, которого никто из знакомых в нем не подозревает, и, сам того не сознавая, готовится к запоздалой зрелости – и она придет, если солнце не скроет какая-нибудь злополучная тень.

Такие нескладные юнцы редко бывают обласканы кем-нибудь, кроме матери, и таким был Джон Имс, когда его отправили из Гестуика зарабатывать на хлеб в большой канцелярии лондонского государственного учреждения. Мы можем сказать, что он ничуть не походил на юного Аполлона. Однако друзья у него были – друзья, которые желали ему добра и заботились о его благополучии. И у него была младшая сестра, которая любила его всем сердцем и не догадывалась, что он – нескладный юнец, поскольку сама была нескладной юницей. Миссис Имс, их мать, жила в Гестуике в маленьком домике. Ее ныне покойный муж до последних дней дружил с нашим сквайром. Он был исключительно неудачлив и, начав жизнь человеком почти состоятельным, закончил ее в бедности. Он с рождения жил в Гестуике, когда-то владел большим куском земли, разорился на земледельческих экспериментах и на склоне лет перебрался в домик на окраине города, где и умер за два года до начала нашей истории. Ни с кем другим мистер Дейл не был связан так близко; после смерти мистера Имса он стал его душеприказчиком и опекуном его детей. Именно сквайр выхлопотал для Джона Имса нынешнее место.

А миссис Имс очень близко дружила с миссис Дейл. Сквайр недолюбливал миссис Имс, на которой его друг женился, уже будучи на пятом десятке. Миссис Дейл своей добротой восполняла недостаток сердечности, которую несчастной одинокой женщине выказывали в Большом доме. Миссис Имс была несчастной и одинокой даже при жизни мужа, вдовство же окончательно ее раздавило. Во всех важных делах сквайр был к ней добр: устраивал ее мелкие денежные дела, давал ей советы касательно дома и дохода, выхлопотал место для сына. Однако при встречах он свысока ее третировал, а бедная миссис Имс чтила его и страшилась. Миссис Дейл своего деверя не страшилась, и порой ее советы гестуикской вдове противоречили указаниям сквайра. Так Белл и Лили близко сошлись с молодыми Имсами; каждая из девушек готова была объявить, что Джон Имс – самый ее дорогой и любимый друг. Однако между собой они иной раз немного посмеивались над ним, как многие хорошенькие девушки, которые дружат с нескладными юнцами, а сами между тем знакомы с Аполлонами.

Я могу сразу объявить, что Джон Имс, уезжая в Лондон, был окончательно и бесповоротно влюблен в Лили Дейл. Он сотни раз объяснялся в своем чувстве самыми убедительными словами, но объяснялся только наедине с собой. Он написал о Лили множество стихов, однако держал свои строки под надежным двойным замком. Порой, отпуская узду своего воображения, Джон Имс говорил себе, что завоевал бы своими стихами не только Лили, но и весь мир, однако он скорее умер бы, чем показал их хоть одной живой душе. Последние десять недель жизни в Гестуике, готовясь к отъезду в Лондон, он слонялся в окрестностях Оллингтона, заходил в Малый дом и шел обратно, так и не исполнив своего намерения. Во время этих визитов он сидел в гостиной и если заговаривал, то обращался по большей части к миссис Дейл, но всякий раз в начале долгой пешей прогулки давал себе клятву, что сегодня скажет Лили какие-нибудь слова, из которых та догадается о его любви. К его отъезду в Лондон слова эти так и не прозвучали.

Он не мечтал просить ее руки. Джон Имс вступал на жизненное поприще с жалованьем восемьдесят фунтов в год и содержанием в двадцать фунтов из матушкиного кошелька и отлично понимал, что на такой доход не может жить в Лондоне с женой. К тому же он считал, что счастливец, который завоюет Лили, должен обеспечить ей всю возможную роскошь. Он знал, что не должен ждать от нее заверений в любви, но хотел заверить ее в своем чувстве. Быть может, все будет тщетно. Джон Имс не питал никаких надежд, кроме как в приливе поэтического вдохновения. Он, мысленно не формулируя этого в таких выражениях, признавал себя зеленым юнцом, нескладным, несуразным, неспособным связать на людях двух слов, с лицом как будто незавершенным, недозрелым. Все это Джон Имс понимал и знал также, что есть Аполлоны, готовые увлечь Лили в своих блистательных колесницах. И все равно он решил, что, полюбив однажды, должен любить ее до конца.

Одно словечко Джон до отъезда все-таки сказал, но то было скорее заверение в дружбе, а не в любви. Он вышел вслед за ней на лужайку, оставив Белл одну в гостиной. Быть может, Лили отчасти угадывала его чувства и хотела на прощание поговорить с ним тепло или даже почти более, чем тепло. Такую безмолвную любовь женщины видят и так же безмолвно, однако ласково благодарят за уважение, которым она сопровождается.

– Я пришел проститься, Лили, – сказал Джонни Имс, идя вслед за девушкой по дорожке.

– До свидания, Джон, – ответила она, оборачиваясь. – Вы знаете, как мы будем скучать по вас. И все равно замечательно, что вы едете в Лондон.

– Э… да. Наверное. Хотя я предпочел бы остаться здесь.

– Что? Остаться здесь, ничего не делать! Я уверена, вы бы не стали так жить.

– Конечно, я хотел бы чем-нибудь заниматься. Просто…

– Вы хотели сказать, что больно расставаться со старыми друзьями. Нам тоже грустно, что вы уезжаете. Однако у вас будет отпуск, и мы вас увидим.

– Да, конечно, тогда мы увидимся. Лили, о встрече с вами я буду мечтать сильнее, чем о встрече с кем-либо еще.

– О нет, Джон. У вас есть мать и сестра.

– Да, я приеду к матери и Мэри, конечно. Но сюда я приду в первый же день… если, конечно, вы хотите меня видеть.

– Вы знаете, что мы очень хотим вас видеть. И… дорогой Джон, надеюсь, вы будете счастливы.

Тон, которым были произнесены последние слова, едва не сбил его с ног, вернее, почти придал ему силы заговорить, однако сказал он не совсем то, что хотел.

– Правда? – выговорил Джон, на несколько блаженных мгновений задерживая ее руку в своей. – И я очень надеюсь, что вы всегда будете счастливы. До свиданья, Лили.

И он ушел домой, а она еще полчаса гуляла по дорожкам среди кустов. У скольких девушек были такие поклонники? Поклонники, которые говорили им не больше, чем Джон Имс сказал Лили Дейл, и этим все заканчивалось? И все же много лет спустя, пересчитывая, кто был в них влюблен, они никогда не забывают нескладного юнца.