Спасая Винсента - Фернандес Джоан - Страница 3

– Кто… кому платить за место на кладбище? – ее голос прозвучал хрипло.

Дрис искоса посмотрел на нее.

– Отец все уладил… Йо, ты хоть примерно представляешь, сколько денег было у Тео?

Она замешкалась. Конечно, она заносила их ежедневные траты в гроссбух и помогала мужу отслеживать продажи, но ей и в голову не приходило высчитывать итог. Этим всегда занимался Тео. Йо покачала головой.

– Так я и думал.

Она заморгала, изо всех сил сдерживая опять подступившие слезы.

– У Тео были накопления. – Она помедлила, пытаясь припомнить. – Все это время я жила на его жалованье – «Буссо и Валадон»[4] продолжали присылать чеки, даже когда он… заболел. – Это был единственный хоть сколько-нибудь благородный шаг с их стороны после всех мучений, которые выпали на долю Тео, пока он управлял их галереей на Монмартре. Ему приходилось на свои деньги покупать картины, в успех которых он верил, вопреки неодобрению директора, Жоржа Рольфа. Тот презирал его вкус. В коллекции галереи нашлось бы не меньше дюжины работ, принадлежащих Тео: Писсарро, Дега, Моне, одна скульптура Родена. Йо прижала платок к глазам. – И еще у него была личная коллекция в галерее.

– И все это теперь твое… – Дрис широким жестом обвел гостиную.

Грубые ящики теснили ее, выталкивая из кресла. Картин здесь не меньше трехсот, подумала она. Плюс рисунки и литографии. Всё – нераспроданное. И все это Тео возложил на ее плечи. Это осознание потрясло ее. В ящиках не было и половины работ Винсента. В панике она нахмурилась, пытаясь сосредоточиться. Картины из Овера[5] хранились на чердаке в лавке папаши Танги[6]. Работы, созданные на юге Франции, – в арльском кафе. Где еще? По меньшей мере у полудюжины мелких арт-дилеров по всему Парижу. Сколько у них холстов? Сто? Двести? Как Тео посмел умереть так внезапно? Она не справится. Только он знал, где что находится. У нее же нет об этом ни малейшего понятия.

– Спокойно, Нетти. – Дрис усадил сестру обратно в кресло. – Наследство Тео делится пополам между тобой и малышом Винсентом. Он получит свою долю, когда ему исполнится двадцать пять. – Он окинул ящики оценивающим взглядом. – Хотя делить-то особо нечего. Винсент писал без остановки – а бедный Тео так ничего и не продал.

– Продал немного. Одну картину – прошлой зимой.

– Какую?

– «Красные виноградники в Арле». Анне Бош, сестре Эжена Боша. – Дрис выглядел озадаченным. – Это художник, с которым Винсент подружился, когда только переехал в Париж. Где-то здесь есть его портрет… – Она обвела взглядом ящики. – Он еще и поэт.

Перед глазами возникло полотно с мерцающими звездами на фоне. Бешеный пульс начал успокаиваться. Тео рассказывал, что звезды символизируют воображение Боша, но объяснения были излишни. Ощущение иного измерения в картине говорило само за себя.

– Значит, он не слишком серьезный коллекционер, – заключил Дрис.

– Почему?

– Раз картину купила сестра.

Дрис не понимал, о чем толкует. В галерею Тео часто заходили светские дамы – под руку с мужьями, скромно потупив взгляд, но при этом расчетливо выбирая лучшие работы, чтобы потом подтолкнуть супругов к покупке. Тео любил говорить, что продажи вне политики – франк имеет одинаковую ценность, платит ли его аристократ или буржуа, мужчина или женщина. Каждая продажа влияла на его годовую премию.

Точно, премия.

– Премию у «Буссо» платят весной. Надо связаться с ними и получить деньги сейчас.

– Разве это так уж важно?..

– В прошлом году премия оказалась вдвое больше его годового жалованья.

Дрис сглотнул.

– Что ж, тогда мне придется этим заняться.

– Позволь мне самой.

– Ни в коем случае, Нетти. Арт-дилеры – настоящие хищники. А Буссо – худший из них.

– Я прекрасно знаю, какие они чудовища. Помнишь, как Тео пытался уйти от них? Когда ты отказался от совместной галереи, – она не смогла удержаться от укола. Ей хотелось сделать ему больно.

– Ты не имеешь ни малейшего представления, как вести дела.

– Вообще-то имею. – Во рту пересохло, Йо потянулась к чаю. – Я… я отправила несколько рисунков Винсента на выставку «Двадцатки».

– В Брюссель? Но срок подачи уже пару месяцев как истек.

– Я написала директору Мосу[7], спросила, можно ли послать работы, сделанные пером и тушью.

– Не стоило. Тео был не в себе. Он бы никогда…

– Я отправила «Фонтан в саду больницы Сен-Поль». Тео любил этот рисунок. И еще несколько. – Она опустила голову. Какая горькая ирония в том, что Тео сам оказался в лечебнице!

– Это ежегодная выставка живописи, Нетти. «Двадцатка» гордится своим статусом ценителей прогрессивного искусства.

– Я это прекрасно знаю. Тео рассказывал, что раньше они уже выставляли работы Винсента. Поэтому я и обратилась к ним, как только поняла, что пропустила срок.

– Поверить не могу. Это не твое дело, зачем ты вообще вмешалась? Да еще в самый разгар болезни Тео!

Как было ему объяснить, что эта мысль пришла внезапно, в порыве безумной надежды? Среди хаоса переживаний за Тео Йо вдруг ясно поняла – надо отправить рисунки. Повинуясь порыву, ни с кем не советуясь, она взяла и наскоро набросала короткую телеграмму директору «Двадцатки» Мосу. Пустячная затея, ничего значительного. Не стоило так переживать. Но в глубине души она надеялась, что Тео непременно одобрит ее начинание, когда вернется, – ведь он всегда верил в ее самостоятельность.

Теперь она никогда не узнает, была ли права.

Йо подняла лежавший у ног портрет и взглянула на свое наивное лицо. Какой же неопытной она была! Даже в те страшные месяцы, когда болезнь Тео прогрессировала и Йо с ног валилась от усталости, потому что нужно было ухаживать и за мужем, и за ребенком, – даже тогда она и представить себе не могла, что их прекрасному союзу может прийти конец. Но теперь… Воспитание малыша Винсента. Их уютная парижская квартира. Дело жизни Тео – продвижение творчества брата. Ее нежная близость с мужем. Все это исчезнет, как только она переедет к отцу. Горечь подкатила к горлу, но глаза впервые остались сухими. Пора было признать: сказке пришел конец.

И все же она отчаянно жаждала ухватиться хоть за что-то, искала последнюю соломинку, прежде чем навсегда попрощаться с жизнью рядом с Тео. Тут ей пришло в голову, что доказательством любви мужа к ней и малышу Винсенту была премия. Она принадлежала ей по праву.

С внезапной яростью Йо схватила брата за руку.

– Я получу эту премию.

Он попытался высвободиться.

– Господи Боже, ты невыносима, – возмутился Дрис и добавил невпопад: – И гораздо храбрее меня.

– Я жена Тео.

– Тео… – Его взгляд смягчился. – Нетти, милая, давай сначала похороним его как положено.

Он подхватил ее, когда она разжала пальцы. Йо снова говорила о муже в настоящем времени, будто Тео еще был жив.

Холодные каменные надгробия кладбища Сустберген уходили вдаль неровными рядами, утопая в жухлой траве. Голые ветви деревьев гнулись под порывами ледяного январского ветра, не в силах укрыть скорбящих. Опершись на руку Дриса, Йо стояла перед свежей могилой Тео. Лицо заслоняли растрепавшиеся пряди волос. В горле комом застыли невысказанные слова.

Она так и не поблагодарила Тео. Ни разу не призналась ему, что он пробудил ее к жизни. Что до встречи с ним она и не подозревала, какая она на самом деле. Лишь он один дарил ей не просто разрешение, а смелость следовать собственным замыслам. Кто она теперь, без него?

Никто.

Перед ними священник, прижимая палец к страницам Библии, монотонно читал псалмы, борясь с ветром, который так и норовил вырвать книгу из рук.

Йо смотрела на него исподлобья. Этот бездушный напев резал слух. Тео такие похороны привели бы в негодование. Они с Винсентом предпочли забыть о своем безрадостном детстве, едва покинув отчий дом, но матушка Ван Гог настояла на своем – ее сын будет предан земле по христианскому обряду.