Крымский излом (СИ) - Старый Денис - Страница 18

Последнюю фразу я произнес совершенно спокойно, даже несколько расслабленно, отчего она прозвучала еще более зловеще.

— Не извольте беспокоиться, — проявляя исключительную восточную воспитанность и прилежание, заверил меня османский офицер.

Было очевидно, что передо мной стоит отпрыск кого-нибудь из знатных стамбульских родов. Образование он получил весьма неплохое, судя по всему, с явным европейским уклоном. По крайней мере, наш диалог шел на французском. Его топорный, ломаный прононс был лишь немногим лучше моего, тоже далекого от идеала — из всех знакомых мне европейских языков именно французским я владел хуже всего.

— На всякий случай, я повторю вам на словах то, что хотел бы передать вашему командованию. Мало ли, вдруг в пути случайно потеряете мое послание, — я усмехнулся и вновь отпил спасительно охлажденного напитка.

При той адской, удушающей знойной жаре, которая в эти дни установилась в Крыму, спасаться приходилось не только в густой тени, но и обильным питьем. О, как же мне сейчас не хватало современных кондиционеров! Или хотя бы захудалого, дребезжащего вентилятора. Настежь открытых окон и дверей в просторных покоях бывшего командующего Перекопской системой обороны категорически не хватало для создания хотя бы иллюзии приятной прохлады. Воздух буквально дрожал от зноя.

— Так вот, если придется передавать на словах, — я отставил кубок и вперил в турка жесткий взгляд. — Передайте, что я искренне сожалею о смерти вашего командующего. И в целом, я бы очень не хотел вести никаких масштабных военных действий с блистательным султаном. Мы пришли сюда только с одной целью: отомстить. Вы должны понимать, что эти татарские варвары устроили кровавый массовый набег, и я, как любой здравомыслящий правитель, обязан был сделать всё, чтобы навсегда выжечь это осиное гнездо, чтобы оно больше на нас не нападало. Но я нисколько не желаю Великой войны. Нет. Если султану будет угодно, то я готов ее вести, но искренне хотелось бы этого избежать.

Другой человек, хоть немного понимающий в большой дипломатии и обладающий здравым умом, непременно спросил бы, почему я не отправляю такое важное послание по официальным дипломатическим каналам прямо в Константинополь. Но этот испуганный османский юноша покорно молчал.

А я… я просто предельно рационально подходил к кадровому вопросу и искренне хотел сохранить жизни своих людей. Я почти уверен, что в нынешней накаленной обстановке султан может сгоряча приказать своим янычарам отрубить голову русскому посланнику прямо на ступенях дворца. А посылать кого-либо не статусного, мелкую сошку — значит нанести непоправимый урон собственной дипломатии и престижу короны.

Я категорически не хотел лишаться хладнокровного Бестужева или того же прожженного лиса Шафирова, которому уже было отправлено срочное, секретное поручение как можно быстрее покинуть Константинополь. Искренне надеюсь, что он успел хоть что-нибудь сделать для нашей пользы, и ко мне вскоре начнут поступать свежие новости о том, что на самом деле творится в султанских дворцах и гаремах.

Будет и смех и грех, если изворотливый Шафиров опять, как в былые времена, попадёт в плен к туркам. Нет уж, такой лично храбрый, весьма разумный, хотя и в высшей степени авантюрный дипломат мне самому здесь нужен. Нечего ему отсиживаться на казенных турецких харчах в сыром Семибашенном замке.

И да, безусловно, я всеми силами хотел избежать полномасштабной войны с Османской империей на данном этапе. И дело вовсе не в страхе. Меня нисколько не беспокоила та горькая историческая «прививка», которую османы преподали Петру Великому в 1711 году на Пруте, когда окружили и лишь из-за собственной повальной коррупции не разгромили русское войско, чудом не пленив самого императора.

У меня на эти вещи был совершенно собственный, прагматичный взгляд. Я просто знал: сейчас у нас появилось то самое оружие, при помощи которого мы можем бить превосходящего врага наверняка, с наименьшими потерями для себя. Да и государственный бюджет Российской империи в моей реальности уже не такой ущербный и дырявый, каким мог бы быть.

А ещё я прекрасно видел, что Россия уверенно набрала ход в вопросах глубокой модернизации еще до моего появления в этом времени. И я намерен только жестко усиливать эти тенденции. С другой стороны, Османская империя уже сейчас начинает испытывать критические, структурные проблемы.

Турки изрядно задержались в прошлом столетии. Причем даже не в конце XVII века — кажется, их военная машина и вовсе замерла в развитии где-то на его середине. И пусть Европе до сих пор кажется, что Блистательная Порта несокрушима, ибо ее мобилизационный ресурс поистине колоссален и не сравним с нашим, но в технологиях они уже безнадежно отстают. И с каждым месяцем этот разрыв будет только катастрофически увеличиваться.

Мне нужен хотя бы год тишины. Всего один год! За это время я смогу научить два полка работать на поле боя совершенно новым строем, вооружить их нарезными винтовками с новыми коническими пулями и создать два полка принципиально новой, мобильной артиллерии. Единороги — это оружие, которое для этого времени самое оптимальное, да и под производственные возможности и культуру это изделие вполне вписывается.

А еще ведь в этом мире пока не созданы те самые боеприпасы, которые в начале XIX века будут решать исход почти любого сухопутного сражения в пользу англичан. Речь идет, конечно же, о шрапнели.

Технически там нет ничего запредельно сложного, как, впрочем, и во многих других по-настоящему гениальных изобретениях. И вот если моим заводам удастся в тайне накопить достаточный запас шрапнельных зарядов, то какой бы гигантской ни была живая масса войск османского султана, она будет столь же массово, кроваво и страшно уничтожаться шквальным огнем на дальних подступах к нашим позициям.

…Отпущенный турок ушел, так больше не проронив больше ни слова. По моему прямому приказу ему выделили сразу двух быстрых коней, чтобы этот вестник мог без остановок, как можно быстрее добраться до своего уцелевшего командования, спешно обосновавшегося в Кафе. А уж оттуда пусть османы морем доставляют эти пренеприятнейшие сведения своему повелителю. Шахматная партия продолжается. Теперь ход противника.

— Корней, — не повышая голоса, обратился я к своему верному телохранителю, — скажи, чтобы приготовили мне кофе. И проследи лично: обязательно чтобы проверили на яды.

А сам же, дождавшись почтительного кивка, тяжело опустился за стол и принялся перебирать скопившуюся стопку бумаг. Регулярная корреспонденция сюда доходила со скрипом, с возмутительными задержками. Но людей приходилось жалеть — мне будущую фельдъегерскую службу, этот кровеносный сосуд огромной империи, нужно было беречь и лелеять с самых азов, не загоняя гонцов до смерти. Пока Дикое поле опасно, не стоит там показываться, кроме как большими отрядами верных союзников и регулярной кавалерии.

Так что пока я в тишине душных покоев скрупулезно разбирал пухлые описи всего того добра, которое было с боем захвачено у разбитых буджаков. Позавчера из рейда благополучно прибыл отряд Петра Скорнякова. И вот всё то золото, серебро и оружие, что было взято с боя и принадлежало лично мне по праву государя, без выделения доли другим участникам сражения — всё это под надежной, усиленной охраной уже отправилось вглубь России.

Впрочем, лукавлю. Здесь теперь тоже Россия. Как там с гордостью говорилось в моей иной реальности, оставшейся в далеком будущем? «Куда раз ступил русский сапог, там и Россия». Вот примерно так оно и есть. И так должно оставаться впредь.

— Корней! — позвал я вновь телохранителя.

— Ваше величество!

— Собирай мой эскорт, я развеяться хочу, проехать по ближайшим селам.

— Ваше величество, — спохватился зашедший Скорняк. — А как же встреча с инородцами?

— А ты уже превратился в моего секретаря? — спросил я его.

— Прошу простить, Ваше Величество, — повинился Петр Скорняк.

— Да все хорошо. Макарова Алексея Васильевича тут нет, Иван Антонович Черкассов отправлен по делам… будь секретарем… третьим, — усмехнулся я. — А что до инородцев, так пусть ждут. Россия ждала разорение осиного гнезда куда как долго. Время, растянутое жизнями православных людей.