Предатели (СИ) - Субботина Айя - Страница 29

Так что…

Возвратившись в зал, усаживаюсь за стол, привлекаю внимание официанта и прошу принести бокал «Вдовы Клико». Рэйн не вмешивается, только наблюдает.

Я делаю жадный глоток, жмурюсь, когда пузырьки щекочут язык и слизистую.

Предложение все еще в силе? — спрашиваю, заставляя себя приклеится взглядом к Рыжему дьяволу.

— Неприятный звонок? — вопросом на вопрос отвечает он.

— Это не имеет никакого отношения к тому, о чем я спросила. И так, Роман: Ваше предложение еще в силе?

Он подается вперед, выкладывает руки на стол, сцепляет пальцы в замок и с каким-то собачьим любопытством наклоняет голову к правому плечу. Как будто с такого ракурса ему видны все мои грехи.

— Абсолютно в силе, Красотка.

Даже не получается сдержать улыбку, потому что это обидное прозвище как нельзя кстати: так и просится на ум сюжет одноименного фильма с Гиром и Робертс.

С той лишь разницей, что я не дешевая проститутка с улицы.

Я — дорогая элитная блядь.

Сглатываю.

«Прости меня, отче, ибо согрешила…»

— Мне не нужны деньги Островского. И весь его хлам тоже не нужен.

— Как-то ты слабо торгуешься, — констатирует Рэйн. Не улыбается — продолжает просто наблюдать.

— Я хочу десять миллионов евро, полное право владения ювелирным домом и его торговой маркой, и больше никогда не видеть ни Вас, ни вашего отца. В обмен я официально откажусь от всех притязаний в добровольном порядке, и мы зароем всю эту историю.

Рэйн кривит губы.

У Островского — миллиарды.

Так что я и правда плохо торгуюсь.

Но мне ничего не нужно. Утром была готова драться на смерть за то, на что имею право. А сейчас хочется лишь одного: пережить весь этот кошмар и уехать в мою маленькую лондонскую квартирку, где нас с Капитошкой уже никто и никогда не достанет.

— Часть суммы мне нужна уже сейчас. На чистом счету, куда не доберутся ищейки Островского.

— Сколько?

— Пятьсот тысяч.

— Значит, и правда плохой звонок, — подытоживает Дьявол и достает телефон. — Закажи еще вина, Монашка. Хочу, чтобы сегодня была пьяная и дурная.

Я стараюсь не придавать большого значения его этим заявлениям.

Просто держу в уме, что Рэйн, даже в дорогом костюме и туфлях, и явно с хорошими деньгами, все равно еще мальчишка: фыркает, смотрит на все с максимализмом, много ругается и не думает о будущем. Хочет все и сразу, не думая о последствиях.

Вино я не заказываю. С моим на «вы» к алкоголю, даже одного бокала будет достаточно, чтобы в голове зашумело. Не люблю чувствовать себя расслабленной, теряющей контроль, но сейчас это необходимо, потому что иначе просто сбегу. Забуду обо всем — и сбегу.

Рэйн говорит по телефону: расслабленно, лениво, на хорошем английском с выразительным британским акцентом. Нетрудно догадаться, где он провел все эти годы. Чем занимался? Остается только догадываться.

На мгновение, когда Дьявол слегка повышает голос, отдавая какие-то указания, я пытаюсь представить, каким бы теперь была та их встреча в день нашей с Маратом свадьбы. Дал бы этот, новый Рэйн, так себя избить? Это настолько абсурдно, что рот снова наполняется горькой слюной.

Он убирает телефон на стол, смотрит на часы, на меня и все-таки заказывает вино. Просит не откупоривать, потому что возьмем с собой. Чувствуя хорошие чаевые, официант чуть не кланяется в пояс. И мне снова дурно.

Четыре года я огрызалась из последних сил, и для чего? Чтобы сменить одного Островского на другого. Перекочевать из одних рук в другие, оставшись такой же бесправной игрушкой.

— Мне… — резко встаю, чуть не опрокидывая стул. — Нужно на воздух. И позвонить.

Иду быстро, но Рэйн даже не пытается меня остановить.

На улице снова морось и серые тучи прямо над головой.

Как будто даже погода со всеми ими заодно и подбирает максимально мрачные декорации.

— Я… не могу сегодня, — одергиваю локоть, когда Рэйн выходит и пытается провести меня до машины. — Дочь с няней, мне нужно ее забрать.

— Ни один ребенок не умер от того, что остался под присмотром няни, — заявляет он. Без заминки, как будто точно знал, что сейчас я скажу именно это.

Отхожу в сторону, зло всматриваюсь в его не красивое, но какое-то адски притягательное лицо. Бесполезно искать там хотя бы намеки на сострадание, но во все всегда жила мечтательница и идеалистка. Иначе я бы просто не выжила.

— Мне плевать на твое сломанное детство, Рэйн. — Меня рвет в клочья. Он не может знать, что у них с Алексой… Но мне все равно больно от этого пренебрежительного тона, словно речь идет о домашней зверушке. — И на то, что у тебя злость на весь мир. Я люблю свою дочь больше всего на свете, и она всегда, ВСЕГДА будет моим номером один. Так что либо ты сейчас успокоишь свое взбесившееся от вседозволенности либидо и мы встретимся завтра, либо тебе придется меня изнасиловать прямо сейчас. Выбирай. Мне все равно, я просто хочу, чтобы все это закончилось.

Никогда еще женщина не смотрела на меня с такой откровенной злой брезгливостью.

Типа, ты, конечно, можешь меня выебать, но только тебе придется пыхтеть самому и «наслаждаться» видом моего недовольного лица. Уверен, что если я сейчас поддамся похоти и отвезу ее в гостиницу, все именно так и будет: секс, который не принесет удовольствия ни душе, ни телу.

Но я не представляю, как ее отпустить.

Просто не хочу и не могу терять ее из виду хотя бы на минуту. Чтобы снова не проснуться в пустой смятой постели, вдруг осознав, что все это было просто сном. Очень реальным, но все-таки сном.

Думай, Рэйн, соображай. Ты же гребаный гений, мастер создавать сложнейшие схемы просто в голове, находить и исключать ошибки еще на этапе создания.

Она боится расставаться со своей ненаглядной дочуркой?

Ок.

Пока Монашка ждет мой ответ, я забиваю в гугл поисковый запрос, выбираю первый же рекомендуемый результат и набираю номер риелтора. Озвучиваю требования: элитное жилье со всеми удобствами и парой комнат, на несколько недель, и с возможностью заехать прямо сегодня. И добавляю, что меня не интересует процентная ставка и за срочность я готов заплатить двойную цену.

Монашка отворачивается.

Я практически чувствую, как под одеждой напрягается ее спина, позвонки выстраиваются в идеально ровный клавишный ряд. Приходится сунуть руку в карман, чтобы не поддаться искушению потрогать их пальцами. Просто погладить, без дурных мыслей.

Но это слишком непозволительная слабость.

Риелтор сразу предлагает пару вариантов, и я спрашиваю, куда за ней подъехать.

— Что ты делаешь? — не поворачивая головы, спрашивает Монашка. — Думаешь, можешь так просто щелкнуть пальцами и… что?

— И все, — начинаю злиться с этой непробиваемой гордыни. На этот раз успеваю поймать ее за руку и как бы сильно Анфиса ни старалась — ей не вырваться. Никак. — Я уже щелкнул пальцами, Монашка. Хочешь квартиру и быть рядом с дочерью? Вообще никаких проблем. Я тоже отвык жить в гостиницах.

Вталкиваю ее в машину, бросаю рядом бутылку вина из ресторана.

Злой как дьявол, что слишком груб с этой упрямой недотрогой. Но что я мог поделать, если она вдруг словно задеревенела? Уверен, что если взять на руки — ни хрена не согнется, как долбаная доска.

— Ты сумасшедший! — неожиданно, словно мина под моей пяткой, взрывается Монашка. Пытается открыть дверцу со своей стороны, но не попадает и водитель, согласовав все с моим взглядом, включает блокировку. — Я не привезу дочь в тот дом, где ты… где мы…

— А я, представь себе, ни хера тебя не спрашиваю! — в ответ закипаю я. Выводит на нервы как никто. Только в путь, с пары слов, с этого сумасшедшего взгляда загнанной в угол дикой кошки: могла бы — вгрызлась бы мне в глотку и вырвала к херам трахею. Еще бы и сидела, ждала, пока захлебнусь собственной кровью. — Я решил, Монашка! Потому что это мое мужское право — решать, когда у дуры в башке кипит и она не способна соображать! Так что заткнись.