Чесночные баллады - Янь Мо - Страница 4

Гао Ма уже несся через софоровую рощу. Гао Ян изо всех сил вывернул шею и следил за тем, как отступал Гао Ма. А у того и руки, и ноги были неловкие. Гао Ма точно ослеп. Он чуть ли ни на каждом шагу спотыкался, да заодно на бегу оборачивался, врезаясь в деревья: тонкие – шатались, толстые – с треском лупили его. Гао Ян тревожился за Гао Ма. Что же это ты бежишь так медленно? Полицейские тебя нагонят! Гао Ма, чего же твои длинные ноги и крупные руки не уносят тебя подальше! Не находя себе места, Гао Ян наблюдал, как под пестрыми тенями белых акаций неторопливо скользила белыми и желтыми световыми пятнами бурая кожа Гао Ма, меж ногами у него, точно узда у здорового коня, болталось что-то, напоминающее аркан. Неуклюже метались руки, точно он с буром возился. К чему ты головой вертишь? Вот же олух! Гао Ма скалил зубы и вытягивал морду – ну вылитый конь.

Полицейские один за другим мчались по софоровой роще. Полицейский-заика чуточку прихрамывал на правую ногу, это котелок куснул – и поделом! На лодыжке у него точно шов разошелся, сочилась оттуда острая боль, вот и поделом, поделом! Где-то в голове, в самой глубине ушей, Гао Яна отдавался скрежет зубов.

– Стой! Мать твою, стой! Еще шаг – пристрелю! – проорал полицейский с пистолетом, но не выстрелил. Согнувшись и придерживая оружие, он несся от одного просвета между деревьями к другому, вприпрыжку минуя их, как проворный заяц.

На краю софоровой рощи стояла глинобитная стена в человеческий рост высотой, стену покрывали сплетенные из пшеничной соломы циновки от дождя. Гао Ян изогнулся всем телом и увидел, что Гао Ма добежал до стены и замер в растерянности. Полицейские приближались, оба уже вскинули пистолеты и кричали:

– Не двигаться!

Гао Ма припал к стене, через щели между зубами у него сочилась кровь, правое запястье было заключено в стальное кольцо, с которого свисала цепь, а с нее – еще одно стальное кольцо. Полицейский успел нацепить наручники Гао Ма только на одну руку.

– Стой, не дергайся! Поздно сопротивляться аресту, контрреволюционная падла!

Сдвинулись стражи плечом к плечу, шаг за шагом продвигались вперед, нога Полицейского-заики все так же чуток волочилась.

Гао Ян задрожал, а с ним задрожали и листочки софоры. Он не осмеливался смотреть на все более отдалявшееся от него лицо Гао Ма. Белые силуэты полицейских слились с бурым лицом Гао Ма и черными листьями софоры в единую картинку на общем желтом фоне.

Того, что произошло далее, Гао Ян предугадать никак не мог, не ожидали и полицейские. Гао Ма молнией устремился к земле, загреб две пригоршни пыли и метнул их в лица стражам порядка, полетела пороховым дымом желтая пыль, полицейские машинально вздернули руки, чтобы защитить глаза, и тела их завалились назад, будто выпали из картины происходящего. Гао Ма развернулся, ухватился обеими руками за верхушку стены, подтянулся, встал на стенку. Два выстрела – два клубочка дыма вспорхнули к стене, и Гао Ма с женоподобным визгом повалился на другую сторону.

Взвизгнул и Гао Ян, головой ударяясь о ствол.

Пронзительный девичий плач пролетел через софоровую рощицу за домом Гао Ма.

За софоровой рощей находилась почти развалившаяся песчаная насыпь, за насыпью – раскустившиеся на берегу заросли многоветвистого гребенщика, за берегом – обезвоженное русло реки, за обезвоженным руслом – снова раскустившиеся заросли многоветвистого гребенщика, а еще дальше – скрытый белыми тополями двор волостного правительства и ведущая в уездный центр асфальтовая дорога[12].

После распроданных без остатка побегов повисли под стрехами непрерывной чередой плетеных кос головки чеснока[13]. С окончанием сбора урожая пшеницы отмолотили и просушили зерно, что нужно было убрать в чаны, убрали в чаны, что нужно было убрать в кувшины, убрали в кувшины. Гумно в дверях дома четвертой тетушки [14]под вечер вымели дочиста, несколько стожков пшеничной соломы чернеют под пронзительным светом звезд, распространяя вокруг дивный аромат. По полям рассекал свежий ветерок шестого месяца[15], и – вопреки стеклянному плафону – все колыхались язычки пламени в походном фонаре, бились с тихим треском о колпак зеленые букашки. Никто на все это внимания не обращал, а Гао Ма обратил. Под тихим светом люди сидели на корточках или стояли, все глаза были обращены к сидевшему на табуретке спиной к фонарю слепому Чжан Коу. Золотистый свет лампы придавал краски непроглядной смоли усохшего лица Чжан Коу, заставляя искриться, подобно крашеной глазури, высокие скулы.

«Сегодня вечером я непременно возьму ее за руку! – Так с волнением думал Гао Ма, тело его прохладными порывами охватывало чувство счастья. Он покосился на стоявшую от него всего в трех шагах Цзиньцзюй, дочь четвертой тетушки[16]. – Я непременно возьму ее за руку, точно так же, как Жюльен Сорель той прохладной ночью дожидался колокольного звона, а когда колокол отзвенел девять раз, отважно, презирая смертельную опасность, схватил за руку жену мэра города[17]. Как только Чжан Коу выведет первый аккорд, выжду, пока Чжан Коу не споет первую строфу песни, тогда и схвачу ее за руку, крепко-накрепко схвачу, крепко-накрепко зажму, так что она и пальчиком шевельнуть не сможет! Ее лицо круглое-прекруглое, круглое-прекруглое, как корзинка подсолнуха, и будто окрашенное нежным золотом лепестков подсолнечника. Ростом она уродилась невысокой, зато телом крепкая и здоровая – точь-в-точь теленок. Ей уже двадцать лет. Надо шевелиться. Тепло от ее тела уже достигло моего тела. Чжан Коу кашлянул. Гао Ма сдвинулся на шаг в сторону к Цзиньцзюй. Двинулся он неприметно, а глаза его, как и глаза остальных собравшихся, все смотрели на Чжан Коу. Но ни единого слова песни, которую завел Чжан Коу, он не расслышал».

Свежий запах лошадиного навоза пронесся над гумном. Бегал у края гумна, цокая копытами, жеребенок цвета красного финика. Временами он озорно пофыркивал. Мерцали звезды, плотным и податливым, даже пушистым, казался небосвод, скрипом отдавалась усердно поднимавшаяся на полях кукуруза. Все разглядывали Чжан Коу, кто-то бормотал себе под нос. Выпрямив спину, Чжан Коу одной рукой выкручивал рычажок на эрху, а другой проходился смычком из конского волоса по струнам, извлекая из них глухой шорох, пока звук не выправился, став округлым и плавным[18]. Сердца всех сжались, будто в ожидании чего-то. Затрепетали ресницы во впалых глазницах Чжан Коу, вытянулась шея, запрокинулось усохшее лицо – будто он в созвездия вглядывался.

Гао Ма еще на шаг приблизился к Цзиньцзюй. Он слышал ее тихое дыхание, ощущал жар ее упругого тела. Его рука, точно мордочка трусливой зверушки, робко потянулась вперед. Сидевшая на высоком табурете перед Цзиньцзюй четвертая тетушка кашлянула, и Гао Ма охватил приступ холодной дрожи. Все его тело враз взмокло, он тотчас втиснул ту самую руку в карман штанов, будто от нетерпения, повел плечами и одновременно, уклоняясь от света фонарей, спрятал лицо в тени башки коренастого детины средних лет, находившегося поблизости.

Плачем отозвалось эрху Чжан Коу, однако плач это был кроткий, гладкий и складный, как моток шелка, нежно счищал он накопившийся в сердцах людей осадок. Все наблюдали, как напыщенно открывается рот Чжан Коу, и, наконец, из того широко распахнутого рта, будто из дыры, понеслась сиплая, торжественная песня.