Московское небо (СИ) - Градов Константин - Страница 29

Гладков сидел, смотрел в огонь. Резников держал карандаш над бумагой, не двигаясь. Захаров продолжил мотать носок, который начал мотать ещё до Бурцева. Я встал, надел полушубок и пошёл к двери. На пороге обернулся — гармонь у Гладкова на полке лежала всё там же, неподвижно, корпусом ко мне. Я закрыл за собой.

Стоянка семёрки лежала в синем морозном свете. Луна была на ущербе, висела низко, не грела ничего, как не грело белое солнце четыре дня назад. Прокопенко был у машины. Я ждал его там увидеть и увидел. В правой руке у него была серая тряпка, он водил ею по стволу ВЯ-23. Перчатка на левой, без двух пальцев, придерживала ствол снизу.

— Григорий Тарасович.

— Командир.

Я постоял рядом. Он работал, не оборачивался.

— На сегодня всё, — сказал он. — Завтра в полпятого подниму.

— Хорошо.

Помолчали. Где-то у землянки фельдшера хлопнула дверь, потом другая. Шаги по снегу удалялись, не сюда.

— Григорий Тарасович, — сказал я. — Слышали, что Бурцев сказал?

— Слышал.

— Что думаете?

Прокопенко прошёлся тряпкой по стволу ещё дважды, потом сложил тряпку вчетверо и убрал в карман ватника. Подумал. Сказал не сразу.

— Думаю, у меня семёрка к завтрашнему готова, командир. Остальное — не моё.

И это было всё, что он мог сегодня. Тридцатого, когда взяли Красную Поляну, он стоял с шапкой в руке у нашей двери и не входил. Сегодня он не стоял у двери — он был у машины. Расстояние от двери землянки до стоянки семёрки было невелико, шагов сорок. Эти сорок шагов были ему сейчас по силам, а дальше — нет.

Я обошёл машину справа, поднырнул под крыло. Лыжа стояла на укатанной площадке, дерево по верху темнее, по бокам в инее. Я снял правую перчатку и положил ладонь на лыжу — туда, где сверху ровно.

Дерево было холоднее металла. И не отозвалось ничем — ни холодом, который ждёшь, ни звоном под пальцами, ни той тонкой сыростью, которая бывает на смазке. На лыже под моей ладонью остался тёмный след, и сразу, на моих глазах, он начал светлеть морозом. Я смотрел, как он светлеет. Когда он стал почти не виден, я убрал руку.

Прокопенко за плоскостью продолжал тереть тряпкой. В землянке у Гладкова, наверное, уже достали гармонь и не стали играть. Письмо Дроздова матери лежало в его внутреннем кармане шестые сутки.

Над нами шли резервы с востока — теперь я знал, что это они, и шли они сегодня уже не мимо. Шли туда, куда утром я опускал семёрку на двести, и туда, где машины на дороге стояли носами на запад. Я почувствовал это в правой ладони — раньше, чем понял.

Я надел перчатку.

— До завтра, Григорий Тарасович.

— До завтра, командир.

Десятого декабря мы шли на Истру.

Снег под крылом был не белый, а серый — от того, что по дорогам и по обочинам тянулось по нему лежащее. Бурые пятна шинелей, чёрные кляксы машин в кюветах, рябь от пешего следа, идущего на запад. С двухсот метров оно сливалось в одну ровную ленту, от которой нельзя было отвести глаз, потому что она шла, и шла, и шла.

Я в это утро вёл звено — Захаров за мной, Морозов с Тихоновым правее, в хвосте Гладков с Резниковым.

Над колонной мы прошли с одного захода. РС-восемьдесят два, потом длинная очередь из ВЯ. Никто нам не отвечал. У них не было чем. У них и шага не было лишнего — те, кого мы тронули, лежали, остальные шли. Иногда какой-нибудь грузовик у обочины вспыхивал сам, без нашего захода. Значит, внутри уже было чему гореть.

Мы возвращались по-разному. Захаров — близко, на полкорпуса ближе обычного. Гладков — позади, и я слышал, как он молчит. Резников за ним держал линию ровно.

— Истру, — сказал утром одиннадцатого Бурцев, заходя в землянку без лампы. — Взяли.

Он сказал это так, как говорил всё последнее время: ровно, без подъёма. Помолчал. Добавил:

— Сегодня — на Солнечногорск.

Резников у дальнего стола закрыл записную книжку, положил карандаш точно между страниц, ладонь сверху плотно. Не поднял глаз.

Двенадцатого взяли Солнечногорск.

Тринадцатого мы шли западнее Истры — над разорёнными деревнями, над дорогами, забитыми отступающим, над одиночными фигурами в шинелях, бредущими по обочинам. Сверху не различалось, живые они или нет. У некоторых снег уже лежал по шинели ровно. У других ещё были видны следы шагов.

Я смотрел на это и не находил в себе ни торжества, ни жалости. Только холодное узнавание: вот они, те, кто в июле жёг Минск и Могилёв, и в августе шёл на Смоленск, и в октябре замкнул под Вязьмой целые армии. Сейчас они идут пешком на запад без шинелей по лесу и замерзают. Это не было жалостью. И не было радостью. Просто у каждого действия оказалось продолжение.

Тринадцатого вечером Бурцев заглянул и сказал:

— Завтра по графику. Утром — на Клин.

Гладков на нарах тронул гармонь у бедра, но не растянул. Дроздов сидел у двери на ящике Морозова. Письмо матери у него в нагрудном лежало восьмые сутки, и я был, кажется, единственным, кто это про себя считал.

Пятнадцатого утром Трофимов в штабной коротко прошёлся пальцем по карте.

— От Клина на запад. Колонна. С зенитным прикрытием — слабым. По разведке — два или три ствола на платформах.

Беляев стоял у стены, левая рука на перевязи у груди. Гипса уже не было. Он не сел. Не прибавил к Трофимову ни слова. Когда мы выходили, глянул в мою сторону. Я ответил тем же.

На стоянке Прокопенко лампу с маслом грел с пяти. Семёрка вышла на лыжах ровно — он не любил резких глушений и не давал её резко запускать. Я отсчитал прогрев до десяти, как привык за декабрь; стрелка по маслу пошла к восьмой секунде. На полосе мы были в восемь ноль пять.

Лыжи скользнули, оторвались. Звено собралось над аэродромом в правой коробке и легло на запад.

Колонна нашлась там, где её ждали — на просёлке за лесом, западнее освобождённого ночью Клина. Километра на полтора растянутая. Грузовики, обозные повозки, конная тяга, пешие вперемешку с конной. Голова уже скрылась в перелеске.

— Двадцать второй, со мной на голову. Третий, по середине. Жорка, по хвосту.

— Понял, — Захаров на полтакта раньше, чем нужно.

— Понял, — Морозов сухо.

— Принял, — Гладков.

Мы пошли с правого захода. На горке я взял угол круче обычного — не отвесно, а под ту самую тридцатку, которая в нашем звене последние месяцы стала чем-то вроде подписи. Ствол перед серединой колонны вырос в прицеле, я выпустил пачку эрэсов и тут же отвалил вправо. Внизу, в стороне глаза, прошло яркое — взрыв на платформе с какими-то ящиками.

Звено сделало проход и собралось на развороте.

— На второй. По кузовам, — сказал я в эфир.

Заход был длиннее. Я снизился. Захаров справа держал дистанцию. Пушки взяли первую машину в начале средней трети, пошли по кузовам, я успел увидеть людей у задних бортов, прыгавших в снег. Прокатился, отвалил.

Звено тянулось за мной в кильватер. Морозов прошёл, Тихонов прошёл. Гладков шёл последним. Резников — за ним.

Я уже выходил на разворот, когда из подлеска, метрах в двухстах от дороги, в кустарнике, поднялась короткая ровная трасса. Не россыпь, не сноп — одна линия, как карандаш. Линия дошла до того места, где над колонной шёл Резников.

Удар попал в район левой плоскости и кабины.

Машина Резникова на секунду осталась в воздухе, как была — как будто ничего не случилось. Потом из-под левого крыла потянуло чёрным.

— Шестой, — сказал я в эфир. — Шестой, отвечай.

В эфире было пусто.

— Шестой.

Машина пошла левее, чем должна была, потом резче, потом перестала держать курс совсем. Дым у неё стал шире.

— Жорка, видишь его? — спросил я.

— Вижу, — Гладков медленно. — Тянет к лесу.

Резников не выпрыгнул. Я ждал секунду, две, три. Парашюта не было. Машина шла теперь почти отвесно, носом вниз, шлейф за ней становился длиннее и темнее. У кромки леса она вошла в землю — серое в сером снегу, и через короткую паузу чёрный круг, который через пять секунд стал не машиной, а пятном.