Тирания бабочки - Шетцинг Франк - Страница 4

Гниение и жизнь – это единое. Почва дышит, бронированные войска следуют планам, которые можно разгадать: среди листьев, сорванных бурей, поблескивают тела жучков, поедающих падаль, самки богомола подстерегают добычу, неподвижно застыв. «Они останутся на том же месте, если мы истребим друг друга, – думает Агок. – И никакого времени не пройдет. Дождь смывает всякое время. Мое существование станет меньше, чем было одно мгновение».

Что-то ударилось рядом с ним в ствол дерева. Он повернул голову. Смотрит на этот предмет, и тот, вероятно, смотрит на него в свою очередь. Если это глаза. Точно нельзя сказать. Никогда прежде он не видел ничего подобного.

Эти штуки повсюду.

Костяшки его пальцев напряглись. Он стиснул ружье, как будто оно было перилами, единственным оставшимся барьером между ним и пропастью, которая зияла перед ним. С упорством автоматического радиомаяка его рассудок посылал сигналы: сгруппируйся; прикрой голову локтями; попытайся проникнуть в дупло. Но он слишком растерян, чтобы отвести взгляд.

Поднимает руку, чтобы смахнуть с дерева эту штуку.

Она прыгает на него.

Агок вскрикивает, когда она вцепляется в его нос и моментально скользит по скулам. В панике он пытается стянуть это со своего лица. Оно растопырилось над его левой глазной впадиной, вырвало глазное яблоко и стало пробиваться в его череп. Обезумев от боли и ужаса, Агок зашатался, ноги его задрожали, он опрокинулся навзничь в гнилое дупло баобаба.

Последнее, что он осознал, была волна раскаленной муки, когда следующие штуки налипли на его тело и принялись пожирать его.

Над ущельем парил кровавый ангел. Милях в пяти после каньона Флюм-Крик, там, где скалистые стены обрываются отвесно и река Северная Юба глубоко вгрызается в голый камень, прежде чем череда тесно следующих один за другим каскадов быстрины превратит ее в то чудище, которое отовсюду приманивает к себе каноистов, любителей скачки по бурным водам, этот ангел явился со своими растрепанными крыльями паре туристов из Бакерсфельда, и пара от испуга перевернулась.

«Явления небесных существ причиняют вред безопасности движения, – думает Лютер Опоку. – Только представь себе, в наши дни летит такой над водами. Хороший денежный штраф ему».

С высокого наблюдательного пункта Лютеру не так хорошо видно мертвую, как от реки в сорока метрах ниже. Причина в том, что при падении на дерево, растущее из стены на половине высоты, она проломилась сквозь все ветви, а потом застряла в нижних ветках так, что кажется парящей над течением реки с распростертыми руками и ногами. Ветки поранили ее до крови и сорвали с нее блузу, обрывки которой над плечами задрапировали листву и реют по ветру. С некоторой фантазией можно опознать этот бессильный трепет как обреченную на поражение попытку освободиться.

Освобождение теперь возьмут на себя другие. Освобождение тела, если быть точным. Дух мог уже несколько часов назад освободиться из своих земных пут.

Лютер раздвинул ветки и посмотрел вниз. Край обрыва порос кустарником высотой по грудь: калифорнийский лавр и немного кермеса дубового. Сквозь щели барьера ему видны мужчины из добровольной горноспасательной службы, как они – подстрахованные канатами – высвобождают труп из веток и натренированными движениями пришвартовывают, чтобы не уронить его в реку. Он слышит аккорд ломающихся веток, скрип грузоподъемных роликов.

«Сосна-лисохвост, – думает Лютер. – Иглы острые, как стилет. Нанизанный ангел».

Рут Ундервуд присела рядом с ним на корточки. Ее светло-рыжая грива, из-за которой она выглядит со спины как мать всех California Girls в наркотическом опьянении Брайана Уилсона, становится тусклой, когда она погружает ее в тень, которую солнечный свет еще не успел прогнать. День обещает быть безоблачным. В скором времени тени уплывут и заберут с собой свои тайны, призрачные изображения трагедии, сотканные из лунного света. Иногда, когда Лютер один бродит по лесам, он мог бы поклясться, что во вздохах ветра и многоголосом шепоте листвы, во всех заговорщицки маленьких звуках, которые все вместе и создают тишину, слышит эхо из времени, когда громоздились древние стихии колоссальных гранитных блоков по имени Сьерра-Невада, и в калейдоскопической игре света на лесной почве мертвые обретают облик.

– Трудно поверить, – говорит Рут и поднимает свежесломанную ветку. – Въехала в чащу, не затормозив.

Взгляд Лютера останавливается на противоположном холме. Ели кажутся тайным обществом. Стоят вплотную, насколько хватает глаз, увенчанные пастельными скалами Сьерра-Бьюттс, зубцами далекой гигантской короны.

– И кто же побежит в темноте к крутому обрыву? – сказал он больше самому себе.

– Тот, кому не сказали, что он тут есть…

Рукоять служебного оружия уперлась под ребра Рут, когда она наклонилась вперед и выглянула в просвет, который образовался в кустах.

– Здесь были двое, это точно.

Ее униформа зеленая, как мох, на котором она сидит. Через несколько недель, когда жители округа Сьерра выберут Лютера Опоку своим новым шерифом, Рут займет его теперешнюю должность помшерифа. Ранг «заместителя командира» драматически теряет благозвучие перед лицом того факта, что командовать и ей, и Лютеру тут было почти некем. Отдел не насчитывал и десяти сотрудников, даже если добавить к ним Кимми. Та работала делопроизводителем полдня и, строго говоря, не была настоящим помощником, то есть их было девять с половиной, ответственных за три с половиной тысячи жителей, рассеянных по местности, которые всегда найдут причину прибегнуть к закону, нагнув его или нарушив. И это не считая круглогодично присутствующей толпы туристов, проезжих и нелегальных иммигрантов, которые разводят марихуану у речушек где-нибудь на отшибе.

Они здесь лишь периферийный отдел, со всеми приметами государственного пренебрежения. Орган власти округа, в котором только и могло возникнуть понятие периферии, оснащенный допотопными компьютерами и патрульными машинами, которые не выдержали бы и минуты в The Fast and the Furious[1] и половину времени нуждались в неотложном ремонте. Ввиду их ограниченной численности это чистая роскошь, что они смогли здесь очутиться сразу вдвоем. На месте преступления, которое, может, было всего лишь несчастным случаем, но с другой стороны, с чего бы кому-то плутать темной ночью по дебрям, где и днем-то надо внимательно под ноги смотреть? И какое отношение к этому имеет внедорожник, который чуть выше застрял в ветвях дугласии? Выше проходит скоростная дорога «Золотая цепь», основательная федеральная трасса, которая начинается у границы Невады и петляет вниз почти на три сотни миль до Окхерста. На многих участках она примыкает к руслу Юбы и лишь изредка отклоняется – словно в попытке сотворить из воздуха самостоятельный образ. В таких местах от нее ответвляются грунтовые дороги, ведущие вдоль реки; они заканчиваются чаще всего у рыбацкого домика и хозяйственного сарая или возвращаются к главной дороге.

О чем думал водитель, на высокой скорости сворачивая на неосвещенную крутую лесную дорогу, к тому же над обрывом? И где теперь водитель? Или водительница? Внизу, в ветках сосны? Она была пьяна? Или под кайфом? Голова в тумане от травы, которая была легализована в Калифорнии в середине девяностых для медицинских целей – с тем эффектом, что вдруг множество людей почувствовали проблемы со здоровьем и побежали к врачу. Вдоль побережья от Венис-бич до Сан-Франциско кучно практикуют тысячи знахарей, которые за сорок долларов диагностируют тебе жалкое недомогание и выдадут справку, по предъявлении которой тебя обеспечат необходимым. Калифорния купается в Green Rush[2], как будто никогда не существовало другого целебного средства. В обороте находится такое количество легального каннабиса, что в растерянности ищешь дополнительную планету, пригодную под плантации. Но так далеко заглядывать не надо, достаточно глянуть на окраины. В Центральную долину, в национальные парки, в провинции Сьерра-Невады, где на подхвате у легальной торговли пышно цветет нелегальное разведение. Вот с этим и приходилось тут воевать: девять с половиной защитников закона против длинной руки организованной торговли наркотиками. Ни люди из УБН[3], ни ФБР не рвались мчаться на помощь при каждом случае нелегального разведения, если в деле не были замешаны несомненно вооруженные банды. Проблему «несомненности» часто разрешала лишь дырка во лбу.