Выжить в битве за Ржев. Том 5 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 25

— Расскажи, отец, — попросил командир пулеметчиков Панасюк, — как вы там, в лесу, живете? Воевать толково получается?

— Живем, — ответил Кузьмич, грея руки над огнем. — Не жалуемся. С едой, правда, трудно. Сухари, да каша. Мясо редко — когда корову зарежем или лошадь. А так — больше картошка, да и ту немцы выгребли почти всю за зиму из деревень.

— И где же берете еду? — поинтересовался Панасюк.

— Где найдем, — усмехнулся Кузьмич. — В лесу кое-какие тайники у нас были с осени спрятаны. А еще крестьяне подкидывают. Многие помогают. Верят в нас. Ждут, когда прогоним немцев.

— А бои серьезные у вас с немцами были? — спросил старшина.

— Были, — кивнул партизанский комиссар. — И много. Вон, недавно операцию провели на юхновско-вяземском большаке. Жабо приказал — и мы ударили. В одну морозную ночь. Уничтожили восемь грузовых машин и почти роту гитлеровцев. Технику сожгли. Трофеев взяли много тогда — автоматы, патроны, даже ящик с минными взрывателями.

— Так вы, оказывается, воюете в полную силу, — заметил Панасюк.

— Приходится. А еще был бой в Борисенках, — продолжил комиссар, поворачиваясь ко всем собравшимся. — Там немцы мельницу наладили. Награбленное у населения зерно решили перемолоть. Ну мы не позволили. Наши разведчики ночью пробрались в деревню, тихо сняли охрану. Бойцы — следом за разведкой. Но часовой успел пустить красную ракету. Немцы выскочили из домов. Бой длился не меньше часа. Утром насчитали на улицах под сотню трупов вражеских. А мельницу ту в бою сожгли.

— Да у вас, я смотрю, каждый день бой, — заметил комиссар Липшиц, который тоже подошел уже с повязкой на левом ухе.

— Почти, — согласился Кузьмич. — А как иначе? Немцы лезут. Хотят лес наш прочесать, очистить от «бандитов», как они нас называют. Но не получится. Лес у нас большой. А мы в нем каждый куст знаем, каждую тропинку.

— А где вы спите? — спросил Панасюк.

Партизан поведал:

— В землянках спим. Используем траншеи, перекрытые бревнами на манер блиндажей. Холодно, конечно, но спасаемся самодельными печками-буржуйками. Мы их сами навострились изготавливать из жести. Прогорают, правда быстро. А дрова тоже сами заготавливаем. Лес на дрова богатый. Тяжело, но ничего — терпим. Охотимся на зверье, да рыбу ловим на речках подо льдом, проруби проделывая.

— А с Большой землей связь есть? — спросил Кравченко.

— Есть, — кивнул Кузьмич. — Жабо наладил. Самолеты к нему на аэродром летают — «У-2», в основном. Грузы возят. Медикаменты, боеприпасы, газеты. Сводки Совинформбюро читаем. О положении на фронтах знаем.

— Выходит, не забыли про вас, — сказал кто-то.

— Не забыли, — твердо ответил комиссар партизанского отряда. — Потому и не сдаемся.

Когда разговор зашел о Жабо, Кузьмич оживился еще больше.

— Майор Жабо — это, братцы, голова! — сказал он, понизив голос почти до шепота, как будто боялся, что немцы подслушают. — Он у нас теперь главный. Полк организовал из партизанских отрядов. Две тысячи штыков, не меньше. Угру удерживает. И всех он учит дисциплине.

— А что, у ваших партизан раньше дисциплины не было? — спросил Смирнов, который, как особист, не мог пропустить такую тему мимо ушей.

— Была, но разная, все больше колхозная, не военная, — признал Кузьмич. — Кто как хотел, так и воевал. А Жабо сказал: «Хватит. Будем воевать по-военному. По уставу». И теперь у нас каждый день — построения, наряды, патрули. Ночью — дежурства. За самовольную отлучку — под трибунал. За мародерство — расстрел.

— Не забалуешь у вас, — заметил комиссар Липшиц.

— А как иначе? — Кузьмич развел руками. — Мы же не бандиты, не уголовники. Мы — партизаны. А Жабо хочет создать из нас регулярные войска в тылу врага. И потому мы должны соответствовать. Жабо говорит: «Если каждый будет делать, что захочет, толку от наших действий будет мало. А если будем дисциплинированными с единым командованием, то обязательно победим немцев».

— И что, все согласились с такой постановкой вопроса? — спросил Липшиц.

— Почти все. Были, конечно, такие, что не согласны. Вот Кириллов, например, бывший командир нашего отряда. Так в Москву его отозвали. Говорят, что там арестовали. Точно не знаю. А остальных, что хотели вольницы, Жабо быстро угомонил — или в штрафную роту, или к стенке. Теперь у нас такой порядок. И немцы больше боятся, — усмехнулся Кузьмич, — потому что мы теперь не кучка партизан, а настоящая армия. У нас теперь большой полк, в котором несколько батальонов. Немцы понимают — мы представляем немалую угрозу для них. Вот и шлют карателей. Но ничего — мы держимся.

— Значит, теперь лесной армией называетесь? — спросил Липшиц.

— Где полк собрался, там и армия соберется, — кивнул Кузьмич. — А как еще? Мы здесь в лесу живем, воюем, умираем. И побеждаем. Потому что стоим на своей земле, за нами правда и доброта наша русская. А за немцами — только ложь, злоба и насилие. А на этом далеко не уедешь.

— Отлично сказано, — похвалил Липшиц. — Обязательно возьму на вооружение.

Клавдия, закончив перевязки, подошла к обозу, где партизаны разгружали ящики с медикаментами. Рядом стояла пожилая женщина в телогрейке и платке. На плече у нее висела тяжелая брезентовая санитарная сумка с нашитым красным крестом.

— А вы кто? — спросила Клавдия.

— Фельдшер Ефросинья Ивановна Сидорова, — представилась женщина. — Из местных я. До войны в районной больнице работала, в Знаменке. А теперь вот, с партизанами.

— Опыт большой? — поинтересовалась Клава.

Женщина ответила:

— Четверть века, милая. И на Империалистической была, и на Гражданской, и теперь на этой вот новой войне с Германией приходится раненых выхаживать.

Клавдия почувствовала облегчение. Настоящий фельдшер, суровый профессионал. Крепкая женщина.

— Поможете с ранеными? — спросила она.

— Для того и прибыла сюда из нашего лесного госпиталя, дочка, — усмехнулась Ефросинья Ивановна, открывая свою сумку. — Показывай, кого первым брать.

Клавдия показала. Санинструкторы, помогали подтаскивать к саням.

— Ты, дочка, из каких будешь? — спросила Ефросинья Ивановна.

— Из смоленских, — ответила Клавдия. — До войны в больнице работала.

Фельдшер поинтересовалась:

— Давно на войне?

Клава кивнула.

— В окружении была. С 33-й армией выходила. Вон, Ловец нас всех вывел. Потом опять пошла сюда добровольно. С ним.

— С майором этим, что ли? — фельдшер кивнула в сторону Ловца, который что-то обсуждал с капитаном Кравченко.

— С ним, — подтвердила Клава.

Ефросинья Иванова, еще раз кинув взгляд в сторону Ловца, заметила:

— А он ничего, мужик видный.

— Да, — Клавдия улыбнулась. — Он хороший. И собака у него умная.

— Ты его береги, — неожиданно сказала Ефросинья Ивановна, понизив голос. — Такие командиры редко живут долго. Но если рядом есть баба, которая его любит, — то проживет дольше.

Клавдия покраснела, но промолчала.

— Я много повидала на своем веку, — продолжила фельдшер Сидорова. — И на Империалистической, и на Гражданской. Знаю, как мужики воюют, когда за них бабы молятся. Держись за него, дочка. И не отпускай.

— Не отпущу, — тихо сказала Клавдия.

Готовя раненых к транспортировке на санях, они работали вместе — быстро, слаженно, как будто всю жизнь были знакомы. Клавдия — молодо, напористо. Ефросинья Ивановна — основательно, без лишней суеты.

Чодо, проходивший мимо, остановился на минутку. Таежник внимательно посмотрел на пожилую Ефросинью, потом на молодую Клавдию. «Две шаманки, — подумал он. — Теперь две. Значит, немецкая пуля не страшна. Вылечат». Он потрогал свой амулет и пошел дальше, направляясь в дозор.

Через два часа, когда раненые были перевязаны и погружены на сани, когда бывшие узники получили одежду, обувь, сухари, махорку, многие даже оружие, когда партизаны тоже немного отдохнули возле костров и поели, Ловец построил свой отряд.