Оттепель (СИ) - Смирнов Роман - Страница 26

Минута прошла. Калинин кивнул. Гроб взяли снова. Понесли к катафалку.

Кремация была частной. На неё поехали только семья (Мария Александровна, сын Игорь, который успел приехать с фронта на сутки) и трое из Политбюро (Сталин, Молотов, Калинин), плюс Василевский. Донской крематорий, час сорок минут от момента закрытия дверцы до выдачи урны. В этот час сорок Сталин сидел в боковой комнате, на простом деревянном диване, и пил чай, который принёс служитель, и не разговаривал ни с Молотовым, ни с Калининым, потому что разговаривать в этой комнате было неуместно, а молчать — нет.

Урну в Кремль повезли в той же машине, в которой ехала Мария Александровна. Сталин ехал в другой машине, со своими людьми. На Красную площадь вернулись к шестнадцати часам. Толпа уже разошлась, осталось человек двести — родственники, генералитет, ленинградские штабисты, рабочая делегация Кировского завода, прибывшая накануне.

В Кремлёвскую стену урну поместили без речей. Каменщик из Управления делами Совнаркома, в брезентовых рукавицах, открыл нишу, поставил урну, закрыл крышкой, замазал шов, поставил мраморную табличку. На табличке было отлито: «Шапошников Борис Михайлович. 1882 — 1942. Маршал Советского Союза».

Три строки. Этого было достаточно.

Сталин стоял в первом ряду, в трёх метрах от ниши. Когда каменщик закончил и отошёл, в наступившей тишине слышен был только ветер с Москвы-реки, мягкий, апрельский, с запахом речного льда, который уже сошёл, но воздух ещё помнил.

Сталин повернулся. Слева от него, в полушаге сзади, стоял Василевский. В шинели, без папахи (нёс в руке), в новом кителе, который ему сшили специально к этому дню. Лицо ровное.

Сталин посмотрел на него. Не близко, не долго. Просто посмотрел и сказал тихо, чтобы услышал только Василевский:

— Александр Михайлович. Чисто, без хвостов. Он так просил.

Василевский кивнул.

— Понял, товарищ Сталин.

Это было всё. Других слов на похоронах между ними не было сказано.

Сталин ещё минуту постоял. Потом пошёл к воротам. Машина ждала.

В Кремле его ждал приказ — ещё мартовский, когда стало понятно, что назначение неизбежно, и лежавший в сейфе у Поскрёбышева в ожидании именно этого дня. Сталин вернулся к семнадцати часам. Поскрёбышев положил приказ на стол.

«Приказ Народного Комиссара Обороны Союза ССР. Об освобождении товарища Шапошникова Б. М. от должности начальника Генерального штаба Красной Армии в связи со смертью и о назначении товарища Василевского А. М. начальником Генерального штаба Красной Армии. Исполнение — с тридцатого апреля тысяча девятьсот сорок второго года. Народный комиссар обороны И. Сталин».

Сталин расписался. Синим карандашом, который когда-то был Шапошниковым, и который теперь был его, Сталина.

— В печать, Александр Николаевич. Сегодня вечером в «Красную звезду», завтра во все газеты.

— Слушаюсь.

Поскрёбышев взял приказ. Вышел.

Сталин остался один. Подошёл к окну. За окном были кремлёвские крыши, апрельское небо, над Боровицкой башней — облако, проплывавшее медленно, и облако это было одно, без других облаков рядом, и в его одиночестве на чистом небе было что-то правильное.

В кабинете Гитлера ничего не поменялось. Бек, заняв его двенадцатого декабря, не сменил ни мебели, ни ковра, ни карты Европы на стене. Даже бронзовый бюст Бисмарка остался стоять на каминной полке справа от входа — там, где Гитлер его держал, не любя, но не убирая, потому что бюст Бисмарка в кабинете канцлера был фигурой обязательной. Бек этот бюст в первый день внимательно осмотрел, пожал плечами и оставил. Ничего лишнего не убирать, ничего своего не вносить — такова была его манера обращения с символами власти, выработанная ещё в тридцатом году.

Тринадцатое мая, среда, четыре часа дня. Бек сидел за столом и читал короткую сводку, переданную утром через Стокгольм и поступившую в рейхсканцелярию час назад. Сводка была пересказом разговора, который шведский посланник в Москве накануне имел с Молотовым, и в этом пересказе было всё, что Бек ожидал прочитать с момента, когда советский ответ на апрельское предложение пришёл через тот же Стокгольм ещё в конце апреля: ни одного слова о возможности повторных контактов на гуманитарной линии. Молотов был вежлив. Поблагодарил Швецию за посредничество. Пожелал шведскому правительству продолжать традиционную политику нейтралитета. Напомнил, что Советский Союз готов рассматривать предложения Германской стороны исключительно в формате прекращения военных действий путём капитуляции, и что любые иные форматы не имеют политической перспективы. Попрощался.

Бек прочитал сводку дважды. Отложил.

То, что русские не пойдут на повторные контакты, было ясно ещё в апреле — по тону их ответа, по скорости, с которой ответ был согласован с Лондоном, и по тому, как ответ этот появился в нейтральной прессе на следующий день после отправки. Стокгольмский канал был закрыт. Не порвался — закрыт. Швеция останется доступным посредником, но через неё ходить нельзя ничем гуманитарным, потому что после первого отказа второй отказ уничтожает не только предложение, но и предложившего.

Бек встал. Подошёл к карте Европы за столом. Посмотрел на неё минуту.

Карта была старая, тридцать восьмого года, с границами, которых уже не было. Гитлер её не обновлял, потому что для Гитлера карта была не инструментом, а декорацией; территории, которые он завоёвывал, существовали для него не на карте, а в голове. Бек, в отличие от Гитлера, на карту смотрел часто, и каждый раз ловил себя на том, что граница тридцать восьмого года, тонкой линией обведённая чёрной тушью, ему ближе сегодняшней. Чёрная линия Германии тридцать восьмого — той Германии, в которой ещё была возможность договориться, в которой Чемберлен прилетал к Гитлеру в Мюнхен, в которой Запад ещё верил, что фюрер удовлетворится Чехословакией. Сегодняшней границы он на карте чертить не стал бы: она проходила там, где не должна была проходить никогда.

Двойная дверь в приёмную приоткрылась. Адъютант, лейтенант фон Кнобельсдорф, доложил:

— Господин рейхсканцлер, генерал-майор фон Тресков прибыл.

— Просите.

Тресков вошёл. В мундире, с папкой под мышкой. Сорок один год, прямой, светловолосый, с тем лицом немецкого аристократа-офицера, в котором соединяются холодность породы и теплота воспитания. Подошёл к столу, встал на положенном расстоянии.

— Господин рейхсканцлер.

— Хеннинг. Садитесь.

Тресков сел. Раскрыл папку.

— Дневная сводка. На фронтах группы армий «Север» и «Центр» позиционная стабильность. Группа армий «Юг» сообщает, что русская активность в районе Кременчуга снизилась — Кирпонос, по-видимому, перешёл к плановой обороне. По линии Двины Гальдер докладывает о ходе сапёрных работ: за апрель уложено семьдесят два километра проволочных заграждений, сорок пять километров противотанковых рвов, шестнадцать тысяч мин. На рубеже к концу мая будет готова первая линия обороны на семидесяти процентах протяжённости. В Африке — без перемен; у Тобрука Роммель готовит наступление, дата ориентировочно конец мая. По внутренней обстановке — забастовка на металлургическом заводе в Эссене, четвёртый день, местная партийная организация полностью развалилась, полиция вмешиваться отказывается, ждут указаний из Берлина. По внешней линии — стокгольмский ответ, который вы уже видели.

— Видел.

— Ваше решение по Эссену, господин рейхсканцлер?

Бек подумал.

— Не вмешиваться силой. Послать в Эссен Шахта. Не как министра, а как отдельного представителя канцлера. Пусть едет, разговаривает с рабочими, выслушивает претензии. Главную проблему я знаю и без него: они хотят знать, когда кончится война. Шахт скажет им, что не знает. Это будет правда. Правда успокаивает быстрее, чем обещание. После Шахта пошлём туда нашего представителя из НСДАП — уровень крайслейтера, не выше, — который пообещает, что виновные в развале партийной организации понесут ответственность. Это тоже их успокоит, по другой причине. Между двумя — мы выиграем неделю. Может быть, две.