Оттепель (СИ) - Смирнов Роман - Страница 22

Через двадцать дней после первой шифровки Никитина. Канал — шведский МИД, не Красный Крест. Уровень — государственный, не гуманитарный.

— Бек, — сказал Молотов. — Через Гюнтера. Передал лично нашему послу вчера в семнадцать часов.

Молотов был в чёрном костюме, в чёрном пенсне, с серым лицом, и стоял перед столом ровно так же, как стоял в январе с конвертом Красного Креста. И эта статичность фигуры, не изменившаяся за три месяца, была частью его манеры приносить документы: одинаковая поза для документов разной важности, потому что Молотов считал, что важность должен оценивать тот, кому документ адресован, а его, Молотова, дело — донести.

Сталин взял листы. Перевод был выполнен на русском языке аккуратной машинописью с пометками карандашом на полях, рукой Молотова, в которых выделялись узловые формулировки шведского текста.

«Правительство Королевства Швеции, исходя из своих традиционных принципов нейтралитета и стремления к облегчению страданий мирного населения в зонах боевых действий, имеет честь довести до сведения Правительства Союза Советских Социалистических Республик предложение, переданное по дипломатическим каналам Правительством Германии и относящееся к участку линии фронта по реке Западная Двина от города Полоцка до города Витебска включительно. Предложение состоит в следующем. Стороны обоюдно прекращают активные боевые действия на указанном участке сроком на тридцать (30) суток с целью проведения работ по эвакуации мирного населения из прифронтовой полосы, обеспечения доступа представителей Международного Комитета Красного Креста к освобождённым населённым пунктам, осуществления контролируемой передачи медикаментов и продовольствия для гражданских нужд, а также сбора и захоронения тел погибших. Прекращение боевых действий не распространяется на иные участки фронта и не имеет политического характера. По истечении тридцатидневного срока стороны уведомляют друг друга через посредничество Шведского Королевства о готовности к возобновлению активных действий или о согласии на продление перемирия. Правительство Королевства Швеции готово выступить гарантом соблюдения условий и предоставить наблюдателей из числа сотрудников шведского посольства в Москве и Берлине…»

Сталин дочитал до конца страницы, перевернул, прочитал вторую, перевернул ещё раз, прочитал третью, в которой содержались технические уточнения и приложения относительно режима наблюдения, маршрутов проезда нейтральных представителей и протоколов уведомления. Потом отложил листы на стол, лицевой стороной вниз, и встал.

Подошёл к окну. За окном было апрельское московское утро, серое, с тающим снегом на крышах кремлёвских зданий и с лужами на брусчатке двора, в которых отражалось небо, и небо в лужах было чище, чем над головой, потому что в лужах оно было ограничено и тем самым казалось более определённым, и это был эффект, на котором, может быть, держится вся живопись, и который Сталину всегда нравился, хотя он никогда об этом никому не говорил, считая, что наблюдения такого рода Сталину не положены.

Тридцать дней. Полоцк — Витебск. Двина.

Это был участок фронта Калининского направления, на котором стояли армии Конева и часть резервов, выведенных из состава Северо-Западного фронта в феврале. Это был участок, на котором в мае Конев должен был представить доработанный план — «не лобовой, плюс один нестандартный», как сказал ему Сталин в марте. Это был, наконец, участок, на котором немцы за зиму успели окопаться, но не успели сделать оборону по-настоящему глубокой, потому что мороз сковал землю и сапёрные работы шли медленнее, чем им хотелось.

Тридцать дней апреля и мая — та погода, в которую сапёрные работы на Двине идут особенно быстро, потому что земля оттаивает, грунтовые воды ещё высоки, но не критичны, и каждый день этого месяца стоит трёх дней января. Каждый километр траншей, каждый дот, каждый минный пояс, который немцы успеют поставить за тридцать дней без давления, в июле или августе будет стоить советской пехоте крови, и кровь эта, посчитанная заранее, в апрельском кабинете, по сводкам сапёрного ведомства группы армий «Центр», уложится в цифру, которую Сталин не хотел бы назвать вслух.

Бек это знал. Гюнтер этого, может быть, не знал, или знал, но предпочитал не учитывать, потому что для шведа гуманитарная операция оставалась гуманитарной операцией независимо от того, что её проведение давало одной из сторон оперативное преимущество. Бек на этой шведской слепоте и играл.

— Вячеслав Михайлович, — сказал Сталин, не оборачиваясь от окна. — Сядьте.

Молотов сел в кресло у стола.

— Что вы об этом думаете.

Молотов помолчал. Снял пенсне. Протёр. Надел.

— Сложнее, чем в январе, — сказал он. — В январе он предложил вещь, в которой гуманитарное содержание было реальным: пленные есть, их обмен — польза для обеих сторон, и за политическим подтекстом стоял настоящий гуманитарный жест. В апреле он предлагает вещь, в которой гуманитарное содержание формальное: эвакуация мирного населения нам не нужна, эти люди уже в нашей зоне, они уже под нашим управлением, мы их и так эвакуируем по необходимости. Захоронение тел — тоже наша работа, и мы её ведём. Доступ Красного Креста — мы согласились бы и без перемирия, по сути. Получается, что гуманитарная упаковка прикрывает только одно содержание: тридцать дней без давления для немецких сапёров на Двине.

— Сапёры, — сказал Сталин.

— Сапёры. И не только сапёры. Тридцать дней — это срок, за который дивизия из второго эшелона выдвигается на передовую, занимает позиции, проводит пристрелку, организует взаимодействие с артиллерией. Это срок подготовки, который у Гальдера сейчас не закрыт.

Сталин кивнул, всё ещё не оборачиваясь.

— А отказ?

Молотов снова снял пенсне.

— Отказ невозможен в той же форме, в какой был возможен в январе. В январе мы могли отказать на политических основаниях: «не признаём правительство Бека». Здесь нам это не работает, потому что предложение пришло не от Бека напрямую, а через шведов, и шведский МИД — это не правительство Бека, это нейтральный посредник, и отказ выглядит как отказ Швеции, не Германии. Это первое. Второе: гуманитарная риторика. Если мы отказываем, нейтральная пресса напишет, что Москва отказывается прекратить огонь ради эвакуации женщин и детей. Это плохо.

— А если соглашаемся?

— Если соглашаемся — сапёры. И тридцать дней операционного выигрыша Гальдеру.

Сталин повернулся от окна.

— Значит, ни отказ, ни согласие.

Молотов кивнул.

— Контрпредложение?

— Контрпредложение.

Сталин подошёл к столу, сел, взял листы, перечитал ещё раз ту часть, где описывался режим наблюдения. Шведские наблюдатели из посольств в Москве и Берлине, контролируемые маршруты проезда нейтральных представителей, протоколы уведомления через шведский МИД. Всё это означало одно: тридцать дней Швеция как третья сторона будет иметь информацию о состоянии советской и немецкой обороны на участке, и эта информация неизбежно будет утекать туда же, куда утекают сейчас все шведские сводки, — в Берлин, в Лондон, в Берн. И это утечка не злонамеренная, а структурная, потому что Швеция — страна, в которой каждое посольство сидит в одном гостиничном квартале, и где разведки трёх воюющих сторон обедают за соседними столиками, что Сталин помнил по докладам Берна за декабрь сорок первого года, в которых эта картина была описана почти буквально.

— Вячеслав Михайлович. Контрпредложение должно содержать три вещи. Первая: мы готовы обеспечить эвакуацию мирного населения из прифронтовой зоны, и эта эвакуация уже ведётся, и мы её формализуем. Без перемирия. Односторонне, нашими силами, на нашей территории. Если Германия желает эвакуировать гражданское население со своей стороны фронта — она имеет право делать это в любое время, у себя, без согласования с нами.

— Записываю.

— Вторая: мы готовы предоставить доступ Международному Комитету Красного Креста в освобождённые населённые пункты на нашей территории. Не Швеции. Красному Кресту. Канал — тот же, что в январе, через доктора Жюно. Без шведского посредничества и без шведских наблюдателей.