Немыслимое (СИ) - Смирнов Роман - Страница 3

Коридор, лестница, ступени вниз. Поясница снова напомнила о себе — шесть часов в «Либерейторе» не прошли даром. Гарриман шёл молча, блокнот уже убран, руки в карманах. На улице было темно, сыро, московская осень пахла мокрыми листьями и чем-то дымным, далёким.

Сели в «паккард». Шофёр тронул. Москва за окнами — без фонарей, синие щели в зашторенных окнах, патруль на углу.

— Ну, — сказал Бивербрук.

— Ни одного круглого числа, — ответил Гарриман. — Четыре тысячи, не пять. Полторы тысячи, не две. Каждая цифра — из расчёта, не с потолка. И он не попросил танки.

— Он сказал, что его Т-34 лучше нашей «Матильды».

— Он прав.

Бивербрук хмыкнул. Повернулся к окну. Женщина в ватнике копала траншею в сквере, при свете керосиновой лампы, которая стояла на куче земли и раскачивалась от ветра. Три месяца назад в Лондоне давали русским шесть недель. Шесть недель прошли. Потом ещё шесть. Потом ещё. А русские копали траншеи и просили алюминий.

— Он сказал, что будут наступать, — проговорил Бивербрук.

— Слышал.

— Вы ему верите?

Гарриман молчал секунд десять. Потом сказал:

— Я верю цифрам. Цифры у него хорошие. А насчёт наступления — мы увидим в январе.

Машину тряхнуло на выбоине. Бивербрук достал блокнот и ручку — ту самую, которой двадцать лет назад писал передовицы для «Экспресс», когда ещё был газетчиком, а не министром. Ручка была неудобная, перо цеплялось, но он к ней привык и не менял, как не меняют старую собаку на новую. Написал, быстро, не заботясь о почерке:

«29 сент. Москва. Сталин. Не кричал, не требовал 2-го фронта, не жаловался. Показал список — 5 позиций, каждая с расчётом. Просит сырьё и транспорт, не технику. Говорит, что его танки лучше наших — и это правда, Генштаб подтвердит. Молотов — манекен с пенсне. Старик в штатском (нач. генштаба?) — записывал каждое слово. Сталин сказал: через 3 мес. будем наступать. Не знаю, блеф или нет. Знаю одно: он не похож на человека, который проигрывает. Похож на человека, который строит. Черчиллю будет интересно.»

Закрыл блокнот. Убрал ручку. Поясница ныла, и он подумал, что в особняке на Спиридоновке должна быть ванна, и если русские экономят уголь так же, как в Кремле, то вода будет тёплая, не горячая, но сойдёт.

В Кремле Сталин стоял у карты. Молотов ушёл готовить протокол. Шапошников сидел за столом, прямой, несмотря на одышку.

— Борис Михайлович. Коротко.

— Танки их не нужны. «Матильда» в нашей грязи застрянет на первом километре. «Харрикейны» — отдать на север, в ПВО тылов. По нашему списку: алюминий реально, бензин сложнее, но выделят, грузовики — Гарриман кивал. Примут.

— Почему?

— Потому что мы просили правильно. Бивербрук газетчик, ему нужна история. Гарриман банкир, ему нужна отдача. Мы дали обоим.

Сталин сел. Потёр глаза — устали, щипало, надо бы лечь раньше, но не выйдет.

— Вы сказали им, что будем наступать, — сказал Шапошников. Не вопрос, не упрёк. Констатация.

— Сказал.

— Мерецков не начал. Дивизии неполные. Три месяца — предел.

— Предел и есть. Мерецкову позвоню завтра.

Шапошников поднялся. У двери обернулся:

— Покажусь врачам.

— Сегодня, — сказал Сталин. — Не завтра.

Шапошников усмехнулся одними уголками губ — как усмехается человек, пойманный на вранье, к которому привык.

— Слушаюсь.

Дверь закрылась. Сталин сидел в пустом кабинете, и лампа с зелёным абажуром бросала круг света на стол, а остальное тонуло в полумраке. Достал блокнот, записал одну строчку:

«29 сент. Список принят. 2-й фронт не поднимал. Мерецков — завтра.»

Закрыл. Подошёл к карте. Нашёл Архангельск. Провёл пальцем по маршруту: Исландия, Норвежское, Баренцево, порт. Через месяц этим путём пойдут корабли, и на каждом — алюминий, бензин, порох, тушёнка. И каждый, который дойдёт, — это снаряды, которые доедут до Тимошенко, и бензин, на котором Северов поднимется в воздух, и грузовик, на котором Комаров проедет через коридор с мукой.

А каждый, который не дойдёт, — это тишина на батарее, и «лаптёжник», которого некому перехватить, и мешок муки на дне Баренцева моря.

Выключил лампу. За окном шёл дождь, московский, мелкий, из тех, что длятся неделями и превращают дороги в болота. Распутица. Немцы не могут наступать. Значит, можно готовиться.

На Спиридоновке Бивербрук лежал в ванне, и вода была тёплая, не горячая, как он и предполагал. Виски стоял на табуретке рядом. Бивербрук смотрел в потолок, на лепнину, которая осыпалась в углу, и думал о Сталине. О том, что человек, который просит грузовики вместо танков, понимает в войне больше, чем все генералы Форин-офиса вместе. О том, что в досье не было ни слова правды. О том, что через три месяца он узнает, блефовал ли Сталин, когда говорил «наступать», и если не блефовал — если русские действительно ударят зимой — то мир изменится, и те, кто сегодня присматривается, завтра побегут помогать, потому что помогать победителю приятнее, чем жалеть проигравшего.

Допил виски. Вылез из ванны. Вытерся казённым полотенцем, жёстким, как наждак. Лёг в кровать, которая скрипела при каждом движении. За окном дождь стучал по карнизу, и Москва не спала.

Мерецков приехал в Малую Вишеру на рассвете третьего октября, в штабном «виллисе», который достался ему от предшественника вместе с шофёром, картой и жестянкой из-под леденцов, набитой карандашными огрызками. Шофёр, сержант из Костромы, за четыре часа дороги от Бологого сказал ровно три слова: «Приехали, товарищ генерал.» Мерецков оценил.

Штаб фронта разместился в школе, одноэтажной, кирпичной, с заколоченными окнами и печкой, которая дымила так, будто её топили мокрой соломой. Так и топили — сухих дров в округе не было, октябрь вымочил всё, до чего дотянулся. Начальник штаба, полковник Стельмах, встретил его в коридоре, пахнувшем мелом и кислой капустой, и доложил обстановку за пять минут, стоя у карты, которая висела на стене между портретом Ленина и расписанием уроков за прошлый год. Третий «Б» класс: арифметика, чтение, физкультура. Мерецков подумал, что дети, учившиеся в этом классе, сейчас где-то далеко, может быть в Вологде, может быть дальше, и пожелал им не вернуться сюда слишком скоро.

Обстановка была проста, как хлеб. Немцы стояли на линии Мга — Кириши — Грузино. 18-я армия Линдемана, пехотные дивизии, окопались и держали. Активных действий не предпринимали — распутица, снабжение через разбитые дороги, которые раскисли ещё в сентябре. На участке от Мги до Шлиссельбурга — коридор, тот самый, четыре с половиной километра, через который шли грузовики в Ленинград. Коридор держала 198-я дивизия, потрёпанная, потерявшая больше половины состава.

Мерецков слушал, кивал, не перебивал. Потом спросил одно:

— Карта с высотами есть?

Стельмах вытащил из сейфа двухвёрстку, развернул на столе. Мерецков склонился, и Стельмах увидел, как генерал водит пальцем по горизонталям — медленно, как слепой читает. Не по дорогам, не по населённым пунктам. По высотам, по рельефу, по болотам.

— Вот здесь, — сказал Мерецков, ткнув пальцем южнее Синявино. — Что тут?

— Торфяник. Непроходимый.

— Кто проверял?

Стельмах замялся. Проверять было некому и некогда. Фронт два месяца латал дыры и считал потери, и разведка местности стояла в списке приоритетов где-то между стиркой портянок и ремонтом бани.

— Я проверю, — сказал Мерецков.

Он не стал объяснять. Не стал говорить, что в тридцать девятом, командуя Ленинградским округом, объездил эти места на «эмке» и запомнил каждую дорогу от Киришей до Синявино. Не стал говорить, что именно за это его сюда назначили — не за звёзды на погонах, а за ноги, которые ходили по этой земле, когда она была тыловой, мирной и ничего не стоила. Сейчас стоила. Мерецков знал цену каждому километру на подступах к Мге, потому что каждый километр был жизнями, и жизней он считать умел.

Утром четвёртого числа он вышел из школы и пошёл на запад.