Четверокнижие - Лянькэ Янь - Страница 11

Таков был сюжет.

Таков спектакль.

И в самом конце — под ликующие крики прогрессивных товарищей — актеры вывели врага на подмостки для исполнения приговора, поставили его на колени у края сцены. Ткнули винтовкой ему в затылок и крикнули публике:

— Решайте, что с ним делать?

— Расстрелять! Расстрелять! — загудела публика.

Со сцены еще громче крикнули:

— Взаправду расстрелять?

Зрители расхохотались. Вскинули кулаки, затрясли кулаками:

Взаправду! Взаправду расстрелять!

Раздался треск, и дуло винтовки у профессорского затылка задымилось, а сам он повалился на помост, будто мешок с мукой. Внизу решили, что спектакль продолжается, но тут по доскам поползла настоящая кровь. А беглый профессор бухнулся с подмостков на землю, подергался в судорогах, вытянул руки с ногами и больше не шевелился.

Не шевелился. И спектакль закончился.

Внизу повисла такая тишина, словно там никого не было.

За все тридцать ли обратной дороги ни один человек из девяносто девятого участка не проронил ни слова. В деревне вдалеке виднелись дымки, люди готовили ужин. Слышалось, как трещит дым, касаясь закатных лучей. И как стучат шаги по земле. Мерный стук, глухой треск падал на земную твердь, точно люди отбивали ладонями дробь по холодной земной тверди. Твердь земная была пустынна. Пустынна, необъятна, и звуки тонули в чреве ее.

И сказал Мальчик:

— Хорошо они сыграли, расстрел получился как настоящий.

И позади садилось солнце. И люди вернулись на свой участок. И начали плавить сталь. Будешь плавить сталь — получишь в награду красные цветки, откажешься — будешь наказан.

После представления революционная обстановка круто изменилась, на фоне общего благополучия наметилось смутное волнение и беспокойство, — увидев настоящий расстрел, произведенный на подмостках девяносто первого участка, люди практически лишились дара речи. За ужином никто больше не переговаривался, не рассуждал на сторонние темы. Не зря говорят, в преддверии грозы комнаты наполняются ветром. Почему все притихли? Не иначе как революционное представление на девяносто первом участке потрясло души, которым только предстоит перековаться, и именно это потрясение свидетельствует о необходимости проведения дальнейшего перевоспитания. Особенно для Ученого — за согласие плавить сталь Мальчик наградил его одним бумажным цветком, но когда Ученый принимал из рук Мальчика награду, вместо радости в его улыбке сквозили ирония и насмешка. Гадкая улыбочка Ученого не укрылась от моего зоркого взгляда. Я видел, как Ученый держит цветок двумя пальцами, словно бесполезный клочок бумаги, который не стоит даже взгляда. А отойдя в сторону, он смял цветок, бросил на землю и растоптал. Ученый думал, его выходка останется незамеченной. Но я все видел. Растоптанный цветок доказывает, что Ученый затаил в душе недовольство. До самого ужина он понуро молчал, крепко о чем-то задумавшись. Очевидно, помыслы Ученого нечисты, в душе его зреет протест против революционной ситуации, иначе с чего бы он был так молчалив и подавлен? И прошу обратить особое внимание на разговор Ученого со старым преступником Лингвистом:

— Не верится, просто не верится, — вздыхал Лингвист, вспоминая представление на девяносто первом участке.

— С ума сошли, — хмыкнул Ученый. — Всей страной.

— Кто-то должен написать письмо наверх, чтобы они положили этому конец.

— Я напишу, — подумав, сказал Ученый. — А ты подпишешься?

До перевоспитания старый преступник занимал пост главы государственного Института языкознания, руководил составлением всех словарей, которые выходили в нашей стране, но теперь слов у него не осталось. Поймав испытующий взгляд Ученого, Лингвист повесил голову.

За ужином Ученый и Лингвист больше не сказали друг другу ни слова.

Короткий разговор состоялся вскоре после начала ужина, Ученый и Лингвист вынесли свои чашки из столовой и уселись на камнях в пятнадцати метрах левее входа, поодаль от них сели ужинать Лаборант и еще несколько заключенных. Доношу до сведения начальства и партии: если наверх поступят жалобы, очерняющие патриотический энтузиазм на местах, вероятнее всего, писали данные жалобы Ученый вместе с Лингвистом.

Вчера цветков у Лаборанта было всего одиннадцать, а сегодня утром стало уже тринадцать, притом что за ночь Лаборант не продемонстрировал никаких достижений, не отличился ни словами, ни поступками. Откуда же взялись два цветка? Украл или присвоил себе чужую пропажу? Надеюсь, наверху не оставят данный вопрос без внимания и тайное станет явным. Если Лаборант украл или присвоил чужие цветки, его следует примерно наказать, конфисковать все награды и на несколько дней усадить за самокритику — такое наказание послужит предупредительным выстрелом, чтобы остальные заключенные выработали по отношению к красным цветкам честную и активную позицию, потому как награды должны быть заслужены поступками, которые свидетельствуют об искреннем желании перековаться, а не путем обмана коллектива и начальства.

Когда на поливе пшеницы все заключенные отдыхали у края поля, Докторша уселась в стороне, достала из кармана медицинские ножнички, подстригла ногти, после чего подобрала с земли бумажный клочок и вырезала из него пятиконечную звезду размером с ладонь, затем оглядела звезду со всех сторон и выбросила.

Следует быть начеку, ведь Докторша мастерски умеет вырезать из бумаги — изготовить пятиконечную звезду для нее не составит труда, и, если однажды она с пятью звездами отправится на свободу, надлежит обстоятельно выяснить, каким образом она получила свою награду. И еще: откуда у нее медицинские ножницы? До перевоспитания Докторша работала в больнице, и есть ли другое объяснение появлению этих ножниц, кроме того, что она воспользовалась служебным положением и присвоила себе казенный инструмент?

Должен признаться со всей откровенностью, в предыдущих главах «Истории преступных деяний» я дважды отмечал, что Пианистка насквозь пропитана буржуазным духом, называл ее типичной представительницей буржуазной творческой интеллигенции, и, возможно, в моих словах имелось некоторое преувеличение. Я указывал на мелкобуржуазные настроения Пианистки, заметив ее чрезмерное увлечение романом «Дама с камелиями», а кроме того, большую часть книг Пианистки (пока в женской казарме никого не было, я зашел проверить, что она прячет под подушкой) составляют биографии иностранных композиторов («Жизнь Бетховена», «Шопен» и др.), обернутые в специальную прозрачную пленку, что указывает на буржуазный образ мыслей, раболепие перед иностранщиной, низкопоклонство перед Западом и серьезные идеологические ошибки. Но сейчас я должен со всей честностью и откровенностью признать свою оплошность: я слишком рано сделал выводы о Пианистке, и выводы мои имели предвзятый характер. Когда весь участок отправился копать котлованы и складывать плавильные печи, мне пришлось вернуться в казарму за молотком, и, пока никого не было, я зашел к женщинам, — среди книг, которые Пианистка прячет под койкой и под подушкой, обнаружились не только запрещенные издания, но и целый ряд изданий из списка разрешенных к чтению, в частности «Грозный рев Хуанхэ» и «Человек — хозяин неба», обернутые в специальную прозрачную пленку. И особо стоит отметить, что Пианистка сняла обложку с «Дамы с камелиями» и теперь хранит в ней книгу «Материализм». Как известно, в капле воды отражается море, по малому можно судить о большом, по легкому — о тяжелом: на примере обложки хорошо видно, как пролетариат одерживает победу над буржуазией, буржуазный образ мыслей Пианистки постепенно выправляется, а выводы, сделанные мною ранее, были слишком поспешными и несправедливыми.