Речной Князь. Книга 3 (СИ) - "Afael" - Страница 21

— Не пройдёте.

— Это наша забота.

— Нет, — Корч сказал это так весомо, что здоровяк замолчал. — Это не ваша забота, и не моя. Мы чужих не пускаем, а Река и подавно. Где можно пройти, там вода кипит. Она ваш корабль прожуёт и выплюнет. А в воде хозяева живут.

Корч говорил это не для того, чтобы страху нагнать. Он рассказывал то, что знал, то, что знали его отец, и дед. Прорва была стеной, которую поставили боги. За эту стену не ходил никто. Те, кто пытался, лежали на дне, и Хозяева обгладывали их кости.

Здоровяк слушал молча. Когда Корч замолчал, здоровяк повернул голову и посмотрел куда-то в темноту за своей спиной.

— Кормчий, — позвал он. — Подойди.

Из темноты появился парень.

Корч ожидал увидеть кого-то под стать остальным — здорового, широкого, обвешанного железом, а увидел обычного пацана. Ни мышц, ни бороды. На нём был кожаный доспех с нашитыми пластинами, и доспех этот сидел на худом теле, как седло на козе.

Но глаза.

Корч встретился с ним взглядом, и по загривку продрало холодом. Глаза у парня были глубокие, как вода в омуте, где не видно дна. Так не смотрят люди. Так смотрят те, кто заглядывал туда, куда живым заглядывать не положено.

Парень подошёл к костру, встал рядом со здоровяком и посмотрел на Корча.

— Ты говоришь, вода кипит, — сказал он тихо, без нажима. — Расскажи мне про это.

— А чего рассказывать, — Корч дёрнул плечом. — Все знают. Вода бесится, дно ходит, кто сунется — назад не выходит.

— Дно ходит, — повторил парень, будто пробуя слова на вкус. — Это потому что песок ползёт. Верхнее течение тянет в одну сторону, нижнее в другую, и между ними крутит так, что песок перекатывается с места на место. Мели появляются и пропадают. То, что сейчас глубоко, через десяток вздохов станет отмелью.

Корч уставился на него. Это была правда. Именно так старики описывали Прорву, и именно поэтому рыбаки не совались дальше заводи. Но чужак говорил так, будто стоял на дне и видел, как песок ползёт.

— А заломы, — продолжал парень, — их несколько. Один посреди русла, второй ближе к противоположному берегу. И ещё один есть. Деревья поваленные, сбитые в стены. Вода бьётся о них и сходит с ума.

У Корча пересохло во рту. Про заломы знали только свои. Старики рассказывали, что на дне Прорвы лежат завалы из стволов, принесённых рекой бог знает когда, и вода, натыкаясь на них, теряет рассудок. Чужаки пришли сюда сегодня. Они не могли этого знать.

— А на дне, — парень чуть наклонил голову, и его глаза блеснули в свете костра, — в ямах лежат ваши Хозяева. Только не хозяева это, а сомы здоровенные. Разожрались тут как свиньи.

Корча пробрало до костей. Хозяева. Те, кому они каждую седмицу кидали с крутояра кабаньи потроха, чтобы не трогали лодки у деревни. Огромные сомы, которых деды считали порождением Старых Богов. Этот тощий пацан описывал их так, будто лежал с ними рядом на дне и считал усы.

— Откуда ты знаешь? — голос Корча сел до хрипа.

Парень не ответил. Просто смотрел на него, и от этого делалось только хуже, потому что хвастун врёт, а этот не врал.

Из-за спины парня выступил один из чужаков и ухмыльнулся Корчу так, что у того заныло в животе.

— Ты берега попутал, лешак, вопросы Кормчему задавать, — сказал он. — Наш Кормчий — Чернобога наймит. Ему сама вода ворожит.

Корч вытаращился на парня с глубокими глазами и, наконец, понял почему холод до сих пор гуляет по спине.

В их лес пришло что-то, с чем Старым Богам не совладать.

Ой вы, струги-корабли, смолёные бока,

Широка дорога наша, да беда близка.

Тишина после слов Гнуса про Чернобога висела над костром. Лесные сидели на земле, глядя на меня так, будто я вылез из-под воды с водорослями на голове. Их старший тоже взгляд не отрывал. В его глазах плескался страх, а страх мне был не нужен. На страхе далеко не уедешь — напуганный человек при первой возможности ударит в спину.

Мне нужна злость.

Я шагнул к нему вплотную, так что между нашими лицами осталось полруки. Он был выше меня на голову, шире в плечах, и даже связанный стоял прямо, не горбясь. Но я всё равно смотрел снизу вверх и говорил точно так же.

— Нерест пошёл. Рыба косяками прёт, а вы тут шишки грызёте и репой давитесь, да?

Он дёрнулся и вытаращился с удивлением.

— Чего?

— Того. Вы живёте у реки, в которой рыбы на три деревни хватит, а ловите мелочёвку в заводи, потому что на большую воду соваться ссыте. Усатые свиньи на дне не пускают. Так ведь?

Старший стиснул челюсти. Желваки заходили на скулах.

— И мало того что не пускают, — я не давал ему вставить слово, бил и бил, — вы ещё и кормите их. Потроха таскаете с крутояра. Свою жратву отдаёте тварям, которые вас же и держат впроголодь. Весна, запасы подъелись, зверь тощий, дети пустые миски, небось, облизывают, а вы жирных сомов подкармливаете, чтобы они, значит, вашу деревню в покое оставили.

Я оглядел его людей. Жилистые, крепкие, но и жирка не просматривается совсем. Торчащие скулы, впалые щёки. Не голод, но и не сытость. Привычная, вросшая в жизнь нехватка, которую они уже перестали замечать.

— И называете это волей богов. Ссыкуны.

Волк добавил из-за моего плеча, без насмешки, но таким тоном, что каждое слово ложилось, как пощёчина:

— Хозяева леса. У воды живут, а досыта детей накормить не могут. Жрецы гнилой воды, мать их.

Мужик, который пытался снять часового, рванулся так, что верёвки впились до крови. Рядом зашевелились ещё двое, молодой парнишка побагровел до ушей, и кто-то сзади выматерился так забористо, что даже Гнус уважительно хмыкнул.

Старший молчал. Стоял, стиснув зубы, и я видел, как в нём ломается что-то. Не гордость, гордость как раз просыпалась. Ломалась в нём та привычная покорность, с которой он жил всю жизнь, считая голодную весну и жирных сомов божьим порядком вещей.

И тут его прорвало.

— Да нихрена вы не понимаете, пришлые!!! — заорал он так, что Рыжий на краю костра отшатнулся. — Нихрена!!! Это не рыба!!!

— Не рыба!!! — подхватил мужик с земли, рванувшись в верёвках. Кровь из рассечённой брови залила ему пол-лица, но он этого не замечал. — Они Мирона сожрали!!! С лодкой вместе!!! Утром ушёл, а к обеду одни щепки всплыли!!!

— И Ерша два лета назад! — заорал кто-то из задних рядов. — Ерш за сетью полез, а ему лодку снизу пополам!!! Пополам, слышишь, пришлый⁈

— И деда моего!!! — молодой парнишка, тот самый, который побежал звать на помощь, аж привстал на коленях. Голос у него срывался от злости и от слёз одновременно. — Дед тридцать лет рыбачил, каждую корягу знал, а они его утянули, и мы даже тела не нашли!!!

Старший шагнул вперёд, забыв, что связан. Двое наших вцепились ему в плечи, удерживая, но он не замечал их, таращась на меня с яростью.

— Как ты их брать собрался, шаман⁈ — он оскалился мне в лицо. — Багром ковырять⁈ Удочку забросишь⁈ Да они твою посудину вместе с мачтами на дно утянут и не подавятся!!! Мы три поколения с ними живём!!! Деды пробовали — копьями, сетями, ловушками!!! Ни хрена не вышло!!! Только людей клали!!!

— Мирона жена до сих пор воет по ночам!!! — не унимался второй. — А ты нам тут про репу плетёшь, пришлый⁈

Связанные, сидящие на земле, побитые и пойманные Лесные зашумели все разом. Вот теперь они были по-настоящему злые, потому что мы ткнули в рану, которая болела у них давно и которую они прятали от самих себя, считая божьей карой то, что на самом деле было бессилием.

Вот теперь можно говорить.

Я посмотрел на Бурилома. Атаман стоял, глядя на орущих лесных. Затем он взглянул на меня, кивнул, достал нож и шагнул к главарю. Лесные дёрнулись, но Атаман спокойно завёл руку за спину старшего и одним движением рассёк верёвку.

Тот замер. Вытянул руки вперёд, посмотрел на багровые полосы от пеньки и поднял глаза на Бурилома.

— Вражда кончилась, — сказал Атаман. — Садись к огню. Поговорим как мужики.