Эмиссары. Прекрасная эпоха - Клима Алиса - Страница 9

При этом, критикуя собственное правительство, Бенкендорф отнюдь не действовал вразрез с интересами России. Напротив, критика подчеркивала неоднократно необходимость более слаженной и целенаправленной работы всех служб, что он с горечью и завистью наблюдал в течение многих лет в Германии.

Символический, вместе с тем изысканный прием в посольстве позволил Романову справиться о нескольких важных вопросах. Пришлось сказать, что интересуется политикой и желает встретиться с каким-нибудь толковым представителем либеральной партии, набравшей нынче силу: он не рискнул говорить о самом ее лидере Ллойд Джордже[92].

Бенкендорф после недолгих раздумий пообещал, что переговорит с активистом партии, занятным человеком лет сорока, однако выскочкой. Такой хоть и не прорвется в дамки, личность оригинальная, к тому же состоявшая с Ллойд Джорджем в приятельских отношениях. Звали «выскочку» Уинстон Черчилль.

Романов запомнил имя, поблагодарил посла и на том решил кончить, чтобы не хватить через край. В лондонской поездке он представлялся всем как меценат «Русского балета», а не военный эмиссар, и не хотел навлечь на неугомонного посла России во Франции Извольского[93] подозрения его визави в Англии. Опытный Бенкендорф игру понял и лишних вопросов не задавал.

После посольского приема Дягилев и Нижинский пригласили Брониславу и ее мужа, «мамусю» и нескольких близких друзей на вечер в отель Savoy. На закате суетного дня ужин в узком кругу представился сплошным благословением: можно было выдохнуть и говорить о чем и как угодно без оглядки.

– Вы оставались задумчивы всю церемонию. – Романов и Мария спускались в вестибюль, и он осмелился заговорить с ней о Нижинском, пока они шли к ресторану.

Мария зарделась и улыбнулась сжатыми губами, словно и радуясь, и стесняясь своих мыслей:

– Невольно думала, как красив Вацлав. Мы бы с ним чудесно смотрелись у алтаря!

Романов слушал ее фантазии с серьезным и немного усталым лицом.

– Вы были бы самой красивой невестой, кто бы ни стоял с вами у алтаря… – Он произнес это и сразу же внутренне упрекнул себя за несдержанность.

– Этот длинный день утомил меня. – Мария пропустила его откровение. – Может, обсудим туристические планы? Я в восторге от Лондона!

– Предлагаю за завтраком. И выйти в фойе как можно раньше, чтобы не оказаться за одним столом с Дягилевым и Нижинским.

– Это еще почему? – Мария огорчилась новой волне обострения в Романове, как ей мнилось, нелюбви к Вацлаву.

– Хотя бы потому, что вас будет стеснять Дягилев, и вы не обозначите искренне все свои приключенческие мишени.

Мария засмеялась. Тешило, как хорошо Романов ее изучил и насколько быстро решал загвоздки еще до того, как она их озвучивала. Не это ли самое ценное его достоинство, позволяющее не замечать бесчисленные недостатки?

– Вам уже удалось обворожить матушку Нижинского? – спросил Романов небрежно.

– Вы зрите в корень, князь. Мадам Береда какая-то неприступная Троя. Подозревает каждую встречную барышню в корысти. Глядишь, покусится на ее сокровище. При этом ее нисколько не смущает, что это сокровище находится под пятой у Сергея Павловича.

Романов рассматривал Марию с добродушной усмешкой.

– Ну что вы смеетесь? – расстроилась Мария.

– Я вовсе не смеюсь, а улыбаюсь. Забавно наблюдать, как здравый смысл и деятельная натура вызывают на дуэль вашу романтическую привязанность.

– Ах, ради бога! – Мария скорчила смешную гримасу. – Меня просто раздражают подобные нескладушки…

– О том и речь… Ну все-все, успокойтесь, – опередил Романов очередную вспышку гнева. – Лучше поговорим немного о действительно для вас важном. Я позволил себе дерзость и оставил Але денег для каждодневных мелких трат…

– Вы дали ей денег?! А почему же не мне?!

Романов остановился и окинул ее взглядом. В глазах его плясали искры радости.

– Вы были в ванной, – смутился он.

– И сколько же вы ей оставили?

– Не так много… – Романов начал потеть. – Пять тысяч фунтов…

– Пять тысяч?! – Мария закружилась по вестибюлю и, подлетев к Романову, вдруг схватила его руки и порывисто прижала к своей груди. – Какая приятная дерзость! Вы просто му́си-пу́пу![94]

Романов побагровел, а она выпустила его руки и тоже покраснела.

– Что такое «му́си-пу́пу»? – спросил он, смущенный ее откровенным жестом.

– Это лучшее, как можно назвать мужчину в моем словаре определений мужчин! – кривлялась Мария.

– Сомнительная привилегия, – Романов промокнул пот, – но все же почище «милого котика».

– Но имейте в виду, Александр Александрович, экономить я не собираюсь!

– Никакой мало-мальски неглупый мужчина не будет рассчитывать на вашу экономность. – Они вошли в ресторан под ее звонкий искренний смех.

«Отдавая на службу танцу лучших композиторов, художников и поэтов своего века, которых Дягилев сумел объединить, никогда не ошибаясь, он сделал каждый свой балетный сезон настоящим событием. С этим человеком, который был одновременно и укротителем, и чародеем, работа всех, кто принимал участие в создании балета, становилась захватывающей. Почти все из его окружения были его друзьями»[95].

Почти все, кто смог пережить непростой нрав и возвыситься в понимании значимости Дягилева и его дела над собственной гордыней. Удалось это, впрочем, единицам. И те, кому не удавалось, обычно переходили в разряд его критиков или врагов.

Правда, целеустремленный Дягилев обладал редким качеством: он умел после расставания с людьми как ни в чем не бывало снова искать их благоволения. И за редким исключением ему везло, и обиженные возвращались в лоно «Русского балета».

А люди часто покидали его с чувством горькой обиды.

Бенуа в июне 1911 года писал Дягилеву: «Моя фамилия в качестве directeur artistique не должна больше фигурировать на афише ‹…› Желаю тебе всего лучшего и остаюсь преданный тебе Александр Бенуа»[96]. Примерно в то же время, 10 июня, похожее писал Бакст: «С Бенуа у меня разрыв, и навсегда. Он завидует мне». Разрыв был связан как раз с легкомысленным и провокационным решением Дягилева переписать рукою Бакста портрет Чародея из «Петрушки», созданный изначально Бенуа.

Художник Константин Сомов заметил близкому другу Мефодию Лукьянову после очередной стычки с Дягилевым 12 апреля 1912 года: «Дягилев, как всегда, развязен, и манера держать себя довольно-таки хамская – по его разумению, верно, барская и шикарная».

Один из многочисленных упреков в адрес Дягилева, несомненно, заслуживал внимания: «шармер» не предпринимал методических усилий по урегулированию отношений внутри коллектива.

Дягилев, «великий дипломат, легко мог бы ‹…› создать атмосферу дружелюбия. Но у него было в характере много странностей. Он никогда не хотел, чтобы его сотрудники ощущали себя спокойно. Напротив, если между ними возникало какое-то недоброе чувство, Дягилев пытался его усилить»[97].

Основную причину этой «странности» кое-кто видел в принципе «разделяй и властвуй», приписывая Дягилеву исключительно намеренные интриги для сохранения значимости и автократии. Такой вывод вряд ли вскрывал в полной мере глубинные мотивы, сосредотачиваясь на методе ведения дел и управлении.

Прежде всего любое предприятие нуждается в определенной автократии, иначе оно попросту развалится: ни один демократический лидер не лишен авторитарности. Почему же Дягилев избрал столь грубый и рискованный метод?

Возможно, попросту проявил характер, натуру. Дягилев не явил чудо долгосрочного планирования. Он желал фурора здесь и сейчас и подстраивал под это всех и вся. Означал ли подобный подход намеренные манипуляции во всех случаях?