Книга вины - Чиджи Катрин - Страница 7

Бродили мы и по комнатам других мальчиков – по опустевшим комнатам. Наши голоса звучали в них слишком громко и глухо, отражаясь от стен и пола. Иногда на голых матрасах мы различали нечеткие вмятины, повторяющие очертания тела того, кто здесь спал. Мы находили забытые вещи: рисунок линкора, высушенного жука в спичечном коробке. В одной из комнат на первом этаже мы обнаружили нацарапанные на плинтусе инициалы: ТК, ЛК, ПК 17.05.75.

– А не было ли у нас пару лет назад мальчика по имени Тони? – спросил Уильям.

– И, кажется, Питер был, – сказал Лоуренс. – Питер Картер? Питер Коннор?

И мы их вспомнили – высокие братья со светло-русыми волосами, которые вечно задирали других. Тони подбрасывал в чужие кровати то сосновые шишки, то лягушек. А Питер как-то вывалил тарелку с желе и заварным кремом на голову мальчику помладше, потому что решил, что тому положили порцию больше. Они творили вещи и похуже, гораздо хуже. Тони наложил кучу в чью-то постель – мы не помнили почему, но помнили, что Утренняя мама посвятила этому проступку полстраницы в “Книге вины”, и ее это задело даже больше, чем его. Питер выдернул стул из-под Джона Уилсона, когда тот садился обедать, и Джона пришлось везти в больницу – а такое случалось редко, – чтобы наложить пять швов на затылок. Тони и еще один их брат – Лайонел? Да, Лайонел – покатывались со смеху. “Ты там попроси врача заодно проверить, есть ли у тебя мозги”, – сказали они Джону. Почему их вообще взяли в Маргейт?

Помню, в одной комнате мы наткнулись на брошенное гнездо, видимо принесенное с природоведческой прогулки, а в нем три крошечных голубых яйца, еще целые. По виду они были в отличном состоянии, и мы стали гадать, не вылупятся ли птенцы, если держать их в тепле. Лоуренс сказал, что это яйца скворца (он хотел стать ветеринаром и много читал про животных в “Книге знаний”), а скворцы умные птицы – может, из них выйдут домашние питомцы и мы приучим их есть с рук. Но когда я взял в руки одно из яиц, оно смялось – скорлупа была тонкой, как бумага, а внутри все протухло. Никогда не забуду эту вонь – мне потом несколько дней казалось, что пальцы пахнут тухлятиной.

Находили мы и одежду – саржевые брюки, залоснившиеся на коленях, зимние майки, зимние носки, заштопанные аккуратными стежками Дневной мамы, аранские свитеры, связанные Ночной мамой, каждый раз разные. Если мы находили вещи, которые нам нравились, и они были подходящего цвета – зеленый для Лоуренса, красный для Уильяма и желтый для меня, – мы забирали их себе. Отпороть старые бирки с именами и нашить вместо них наши не занимало много времени.

Наверное, однажды мы попали в бывшую комнату Пола Брауна, потому что я нашел его любимый аранский свитер – подарок на день рождения, который он носил до тех пор, пока пояс не расползся, а манжеты не перестали доходить до запястий. Ошибки быть не могло: я разглядел его имя сзади на вороте.

– Почему он не взял свитер с собой? – удивился я, и Лоуренс с Уильямом согласились, что это странно. Но потом мы рассудили, что зимние вещи в Маргейте ни к чему. Зачем теплый свитер там, где всегда солнечно, где можно объедаться сахарной ватой и в любое время купаться в море?

В дождливые дни дождь хлестал по папоротникам в саду, качал вайи туда-сюда, расплескивался по камням, стекал по зеркальному шару. Падая на высокую каменную стену, капли разбивались об осколки стекла веером брызг. Мы закрывали глаза и слушали, представляя, что мы на пляже. Насколько тише стало в приюте без других мальчиков, говорили мы, какими они были шумными. Мы могли выбрать себе любую из спален, хоть наверху, хоть внизу, раз уж многие теперь пустовали – матери сами нам это предложили. Разве мы не хотим разойтись по разным комнатам? Насладиться уединением? Особенно учитывая, что я плохо сплю? Но нет. Нет. Мы решили остаться вместе.

Когда темно-красная машина вкатилась на подъездную дорожку и солнце блеснуло на фигурке рычащего ягуара на капоте, я вскочил со своего диванчика в оконной нише библиотеки.

– Приехал! – выкрикнул я.

– Входная дверь! – велела Утренняя мама, и вся наша троица поспешила за ней в главный холл, пока она сбрасывала на ходу домашний халат и, заглядывая в одно из старых темных зеркал, подкрашивала губы и поправляла рыжеватые локоны.

Она оглядела нас с головы до ног.

– Носки! – скомандовала она.

Мы подтянули носки.

– Волосы!

Мы пригладили вихры.

– Рубашки!

Мы заправили торчащие края рубашек.

– Уильям, почему у тебя все пальцы в чернилах? Ладно уже… Отмываться все равно поздно. В ряд, встаньте в ряд. Ну-ка быстрее.

Мы выстроились у подножия лестницы, и грифон на столбе уткнулся мне в спину своим раскрытым клювом. Семья, которая первой жила в этом доме, смотрела вниз с потрескавшегося портрета. В нашей нынешней игровой за столом, накрытым к вечернему чаю, сидела дама в розовато-лиловом шелковом платье с розочками и оборками, с отороченными белым кружевом рукавами. Она держала за талию маленькую девочку, которая негигиенично стояла прямо на скатерти, – мы решили, что это, должно быть, Марта Эмили Филлипс с потускневшей вышивки, ожидающая возвращения милого облика. Слева от них, если присмотреться, можно было различить каминный портал с серыми прожилками, выкрашенный под мрамор, в камине пылало настоящее пламя, потому что до появления газа было еще далеко. Маленький мальчик в платье удерживал спаниеля, пытавшегося обнюхать тарелку с тортом, а другой мальчик, тоже в платье, тащил за собой на веревочке деревянную лошадку. Позади этого второго мальчика, гладя его по золотистым волосам, стоял джентльмен. Мы часто смотрели на его руку, на ласковые пальцы, на то, как они охватывали головку ребенка. Рука отца.

Улыбаясь самой очаровательной из своих улыбок, Утренняя мама открыла дверь:

– Доктор Роуч, добро пожаловать.

К тому времени ему было, наверное, лет восемьдесят, но он проворно выбрался из машины, держа в одной руке сумку, а второй откидывая со лба густые серебристые волосы. Как обычно, на нем был костюм-тройка, который выглядел на размер больше нужного и висел на его худощавой фигуре.

– Ах, как приятно снова подышать свежим воздухом, – отозвался он, закрывая глаза и делая глубокий вдох. – Лондон – выгребная яма, и Берлин ничуть не лучше.

За ним из машины стрелой выскочил фокстерьер и взбежал по ступенькам.

– Привет, Синтия, душка! – сказала Утренняя мама. – Какая же ты резвая!

Она наклонилась погладить собаку, хотя терпеть ее не могла, потому что та рвала ее чулки.

– Мальчики, – поприветствовал нас доктор, по очереди пожимая нам руки, но осторожно – вдруг у нас что-то болит или мы чувствуем себя неважно. Он никогда не помнил, кто какой цвет носит, и не делал вид, что может отличить нас друг от друга. За это мы его и любили. – Как у нас дела сегодня?

– Хорошо, спасибо, – сказали мы, потому что это было вежливо и потому что большего сейчас от нас и не ждали.

– Да вы выросли как минимум на фут. Гиганты! Чем это вас таким кормят? А?

Такие вопросы ответа не требовали.

– Прошу, – сказала Утренняя мама, жестом приглашая его в оружейную, где на многоярусной подставке были расставлены кусочки кекса “данди”, пирожные с помадкой и имбирные печенья. С угощениями для доктора Роуча она всегда очень старалась.

Мы пользовались оружейной только в дни визитов доктора Роуча, а в остальное время бывать там строго запрещалось, хотя Дневная мама каждую пятницу ходила протирать от пыли фарфоровых лошадок и листья филодендрона. В высоких неглубоких витринах, стоявших вдоль одной из стен, больше не было оружия, но на потертой бархатной обивке остались вмятины от прикладов, а в ящиках для патронов перекатывалось несколько свинцовых дробинок. Еще мы нашли старый журнал учета трофеев, завалившийся за нижний ящик. В нем перечислялась вся дичь, которую подстрелили первые хозяева дома, страница за страницей шли куропатки, фазаны, тетерева, зайцы, лисы, олени. Помню, однажды Ричард Джонс пробрался в оружейную, расставил фигурки лошадей в непристойные позы и сломал одному из жеребят тонкую ножку, что кончилось огромным скандалом. Утренней маме пришлось отправить жеребенка в Лондон, чтобы его незаметно починили, но место склейки все равно было видно.