Коронуй меня своим (ЛП) - Зандер Лив - Страница 21

Глубокая, ноющая тоска захлестывает меня, и она куда тяжелее, чем должна быть.

— Что же это за жизнь? — тихо спрашиваю я. — Жизнь без любви.

Смерть долго смотрит на меня. Затем его облик начинает таять. Он растворяется в ночи, и лишь скрежещущий шепот в последний раз проносится над поляной:

— Разумная.

Глава одиннадцатая

Смерть



Зеркала в этом дворце редко отражают правду.

Их создавали для королей, желающих казаться могущественными, а не виновными, и для королев, мечтающих выглядеть обожаемыми, а не обреченными. Стекло — услужливый лжец. Оно принимает все, что ты ему предлагаешь, и возвращает в форме, с которой можно смириться.

Сегодня зеркало в покоях Элары отказывается подыгрывать.

Пламя свечей в покоях скудное, расплывчатое и тусклое, оно исходит от одиноких фитилей, которые жена забыла погасить перед сном. Этот свет меня не красит. Никогда не красил.

Красивое лицо Вейла исчезло — заимствованное совершенство, которое смертным всегда было так легко желать. Инструмент. Способ ходить среди живых, не плавя их разум видом того, кто я есть на самом деле. И все же с отражением передо мной что-то серьезно не так.

Дело не в лице.

В. Моей. Груди.

Я опускаю взгляд и движением, которое должно казаться обыденным, но больше напоминает осмотр смертельной раны, просовываю пальцы под край ребер и лезу внутрь. Там, в открытой грудной клетке, висит мое сердце.

Рубцовая ткань. Поврежденные нервы.

Оно висит, разбитое и наполовину онемевшее, удерживаемое единственной сердечной струной, которая должна едва держаться — растянутая до предела, готовая лопнуть, как волосок под долгим натяжением.

Но это не так.

Струна… неправильная.

Потому что в отражении она выглядит идеально — свежая, алая жизненная сила обвивает клапан, который обязан быть поврежденным. Она утолщает соединение, скрепляя некогда почти разорванную нить с такой силой, что орган почти не сдвигается, когда я беру его в руку. Хуже того, оно тяжело и здорово бьется о мою ладонь.

Раз. Ба-дум.

Два. Ба-дум.

Я замираю, инстинктивно сжимая пальцы, словно пытаясь его остановить. Оно не слушается. Бьется снова, сильнее, чем за последние столетия. Как такое возможно?

Я выдергиваю руку и упираюсь в край туалетного столика. Холодный пот выступает на тех немногих участках кожи, что остались на черепе. Мое сердце исцеляется, а вместе с ним и весь мучительный спектр того единственного чувства, которого я избегал с самого зарождения своего страха.

Любовь.

Это слово парализует меня. Костлявые пальцы впиваются в деревянную раму столика, пока та не начинает стонать под напором. Как это случилось? Когда началось? Недели назад? Дни?

Мысли мчатся назад.

Ищут точку заражения.

Может, это случилось в могиле? В том безмолвном перемирии, когда мы бок о бок наблюдали за туманом? То редкое спокойствие между нами подействовало на мои чувства как наркотик, мне хотелось впитывать его часами.

Или в башне? Когда я обнимал ее после того, как похоть и любопытство были в равной степени удовлетворены, и все же притягивал ее тело к своему еще крепче. Кожа к коже, в тайне желая, чтобы солнце никогда не всходило, лишь бы мне не пришлось ее отпускать.

Или все началось еще раньше?

На ум приходит Каэль. Вернее, те многочисленные разы, когда его имя слетало с губ Элары. — Каэль открывается мне. У него хотя бы есть сердце. Я была на столе у очага… — Повсюду грязные руки, готовые раствориться в моей жене, будто…

Дыхание прерывается. Одна мысль об этом мальчишке скребет внутренности, как ржавое лезвие. Я убеждал себя, что это лишь презрение к его праведности, дерзости и постоянному неповиновению на протяжении многих лет. Теперь я вижу это уродство таким, какое оно есть.

Обжигающая, собственническая ревность.

Я пялюсь на красную струну в зеркале, и покров отрицания истончается с каждым ударом сердца. Мне следовало догадаться. Библиотека. Внезапное стеснение в груди, когда я по глупости поцеловал ее. Часовня. Покалывание под ребрами, когда я произносил эти гнилые клятвы. То была не боль от старой раны, а симптомы давно забытого чувства.

Я влюбляюсь в Элару.

Или, возможно… уже влюбился.

Я смотрю на единственную зажившую струну, толстую и крепкую, и чем дольше смотрю, тем сильнее подкатывает тошнота. Эта неистовая тоска, этот пугающий порыв, эта боль, от которой кажется, будто ребра раздвигают ломом… и все из-за одной струны? Одной?

Холодная и острая паника вонзается в живот. Если одна-единственная зажившая струна может превратить бога в ревнивого, тоскующего дурака, что же будет, когда их станет две?

Я не хочу этого знать.

Накинув плащ, чтобы скрыть кости, я отворачиваюсь от зеркала к заваленному вещами столу. Элара сидит там, ссутулившись над свитками, прижавшись головой к стопке раскрытых книг. Ее каштановые волосы рассыпались по чуть приоткрытому во время дыхания рту.

Утром тело накажет ее за такую позу. Затекшая шея. Стреляющая боль. Смертная чепуха, которая не имеет ко мне никакого отношения.

И все же я уже иду к ней.

Я просовываю одну руку под колени Элары, другую — ей за спину, и осторожно поднимаю, чтобы не разбудить. Любой смертный проснулся бы от прикосновения Смерти. Одно мое присутствие они часто чувствуют кожей. Волоски на руках встают дыбом. Воздух внезапно холодеет. В животе все замирает. Тот самый инстинктивный взгляд через плечо, будто они заметили, что я наблюдаю.

Но моя жена? О, она спит дальше.

Меня раздражает то, как безопасно она себя чувствует. Словно жизнь, проведенная за рытьем могил, приучила ее не бояться бога, который их наполняет. Она тихо выдыхает и сворачивается в моих руках, доверчиво вцепившись в плащ.

У меня перехватывает дыхание от этой будничной близости, и в груди снова что-то тянет, скручивает и щиплет. Моя вторая сердечная струна, без сомнения — ее разорванные концы прямо сейчас пытаются срастись.

Будь я мудр, я бы бросил ее.

Вместо этого я несу ее к кровати, всего несколько шагов, как бессмертный дурак, коим я стал из-за этой женщины. Но когда я укладываю ее на простыни, еще хранящие тепло очага, она не отпускает руку.

Мой взгляд падает на ее тонкие пальцы, вцепившиеся в плащ, обнажая несколько моих алебастровых ребер. Воспоминание о лесе нападает на меня, но не картинкой в голове, а горячим и дурманящим приливом крови к паху.

Я ожидал, что она закричит. Когда я вышел в лунный свет и явил то, что большинство смертных считает гротескным уродством, я был готов к тошноте, к судорожным вдохам, к ужасу.

О да… она вздрогнула.

Но лишь однажды, прежде чем коснуться меня. Ее пальчики обводили разорванную кожу, скользили по кости, проходили мимо сухожилий. Там она меня тоже коснулась — маленькая ладонь сжала член, исследуя его с тем же любопытством, что и грудную клетку, и череп.

Никакого отвращения. Никакой брезгливости.

Только тяжелое дыхание. Учащенное сердцебиение. Тот мягкий, беспомощный стон, что прошел сквозь плоть губ и ударил прямо в кость, — похоть, желание и наслаждение, сплетенные в звук, который, как я думал, ни одна женщина не сможет подарить Смерти.

Рычание вырывается из моего горла.

Это не было спланировано. Все было по-настоящему.

Кровь снова приливает к паху, и я возбуждаюсь с пугающей скоростью. Я хочу ее ладонь на своем лице, ее губы на моих зубах, ее плоть вокруг моего члена, к черту проклятия и обряды.

Потребность неистова. Она заливает вены. В голове туман от еще более губительного желания: просто обнимать ее потом, как тогда в башне, так, как мужья обнимают жен.

Эоны назад я видел, как мужчины брали своих первых спутниц. Я наблюдал, как они спали, сплетясь телами, пока я отдыхал в компании теней. Я смотрел, как они вместе бродили по миру, пока я в одиночестве шел своими тропами… вечно один.