Крымский гамбит (СИ) - Старый Денис - Страница 34

Странно, но пока я шел к дверям, моя ярость куда-то испарилась. Хватило лишь увидеть перепуганную, но такую родную Лизу, услышать ее звонкий голос. А ведь надо было ее выпороть! Для острастки, чтоб неповадно было блудить. Да нет, пожалуй, все-таки выпорю. Вот вернусь в Зимний дворец, поставлю эту великовозрастную дуреху в классическую позу «собирания картошки», задеру юбки на голову — да пройдусь розгами по розовой заднице, раз уж она у нее так горит!

Я брезгливо отшвырнул от себя скомканный шелк камзола. Мориц пошатнулся, едва удержавшись на ногах. Я же, не обращая на него больше никакого внимания, развернулся к застывшему у стойки хозяину австерии.

— А ну, Ганс, садись-ка! — властно потребовал я, тяжело опускаясь обратно на скрипучую лавку.

Я намеренно перешел на его родной немецкий язык. Пусть проникнется образованностью русского императора. Да и не он один.

— Ты как хочешь можешь называть эту конюшню. Можешь звать ее свинарником, можешь — австерией. Можешь даже считать лучшим заведением русской столицы. Но если оно не будет действительно лучшим, причем не только в России, но и во всей Европе, то какая мне от тебя польза? — сказал я.

Трактирщик судорожно сглотнул. Лицо его оставалось бледным, но он попытался взять себя в руки и сохранить хоть остатки профессиональной гордости.

В это же время Мориц недоуменно крутил головой, видимо стараясь найти что-то, что могло бы мне не понравиться. Обычное заведение. И, да — лучшее в Петербурге. Но мне нужно было, чтобы мы не повторяли европейский якобы шик, которого в таких заведениях, как я ни смотрел, найти не мог. Был шанс задать моду на рестораны, русские…

Ни подачи нет нормальной, ни культуры перемены блюд. Ни, собственно, самих блюд, вышколенных половых, интерьера.

— А что вашему императорскому величеству было не угодно? — осторожно, тщательно подбирая слова, спросил через некоторое время трактирщик. — Если позволите, то мы уже скоро подадим запеченную рульку с французскими травами. Мясо тает во рту…

Я усмехнулся.

— Рулька, может, и вкусная. Но жирная. Я такое не ем, мне здоровье дорого. Другие, может, и оценят, и выйдет она у тебя на славу. Но не одной рулькой ты людей кормить здесь должен. И не только в куске мяса дело! Как подаются блюда? В какой посуде? Как красиво это уложено на тарелку? Какая культура застолья в твоем заведении?

Ганс хлопал глазами, явно не понимая, зачем в кабаке наводить красоту на тарелках. Я постучал костяшками пальцев по дубовому столу, привлекая его внимание.

— Слушай мой приказ. Приходи ко мне в Зимний дворец через три дня, сразу после обеда. Я тебе обстоятельно, по пунктам расскажу, какую ресторацию я хочу видеть в Петербурге. Более того — я дам тебе на нее денег из казны. Построишь всё заново, обустроишь по моему слову. И будем в доле.

Я откинулся назад и зычно рассмеялся, глядя на вытянувшееся лицо немца.

— Видал дело? Сам император с трактирщиком Гансом в долю вошел!

Смех оборвался так же резко, как и начался. Я взял со стола двузубую железную вилку, покрутил в руках и брезгливо ковырнул кусок серого вареного мяса в деревянной миске. Притрагиваться к этому убожеству я не собирался.

— Воды мне принеси. Простой колодезной воды, — приказал я.

Выпив ледяную воду в несколько крупных глотков, я смыл с языка тошнотворный привкус кабацкого дыма. Затем резко поднялся, шагнул к Лизетте и Морицу, ухватил обоих чуть ли не за шкирки, словно нашкодивших щенков, и поволок к выходу. Пора ехать в Зимний. Впереди долгий, тяжелый разговор.

— Но тятенька… — было воспротивилась такой неприглядной картиной Лиза.

— Оба смолкли, и бегом в карету, коты мартовские, вашу маму…

Снова выпал снег, в конце марта, мы мчались по нерасчищенным столичным дорогам. И пока сани тряслись по заснеженным улицам Петербурга, а напуганная дочь и бледный саксонец жались по углам возка, у меня в голове крутилась странная, но очень четкая мысль.

Сам я отказался от тяжелой пищи. Я не могу и не хочу есть все эти сложные блюда, залитые жирными соусами, многослойные салаты с тяжелыми заправками, обильно зажаренное в масле мясо. Моя главная цель — прожить как можно дольше, сохранить тело крепким, а разум ясным на десятилетия вперед. Я слишком нужен этой стране, чтобы умереть от заворота кишок или остановки сердца из-за обжорства.

Но при этом внутри горело острое желание всех удивить, накормить. Я хочу создать такую русскую кухню, накормить людей такой невероятной едой, чтобы даже самый спесивый гурман из Франции — признанной кулинарной столицы мира — приехал сюда и напрочь забыл дорогу обратно в свой Париж.

Еда — это ведь не просто способ набить желудок. Для мыслящих людей это витрина государства. Это лицо народа, яркая характеристика нации. Если Петербург станет привлекательным по этому признаку, если по всей Европе пойдут слухи о наших ресторациях, роскошных подачах и вкусах, то иностранные мастера, инженеры, дипломаты и торговцы будут приезжать к нам куда охотнее. Мы будем брать их через желудок, через комфорт и эстетику, которых они никак не ожидают встретить в «дикой Московии».

Петербург. Императорская мастерская.

25 марта 1725 года

Запах металла, свежей древесной стружки и откровенного пота ударил в нос, едва я переступил порог. Вот за пот получат! Для кого тут механизмы подачи теплой воды я придумываю? Для себя! Так и есть, на самом деле, как и канализации. Но это не значит, что рабочие в мастерских будут чумазыми и вонючими.

— Ваше Императорское Величество! — звонко отрапортовал стоявший у чертежного стола человек. — Будет ли вам угодно заслушать доклад…

Это был Абрам Петрович Ганнибал. Вытянувшись во фрунт, мой темнокожий крестник преданно ел меня глазами. Да, сегодня по графику было время его аудиенции. Ганнибал должен был представить мне развернутый план развития русской промышленности и усовершенствования заводских станков.

Я молча кивнул, подошел к столу и взял в руки пухлую стопку исписанных листов. Начал читать. И с каждой перевернутой страницей мое раздражение росло. Я был крайне недоволен тем, что видел. Складывалось стойкое ощущение, что я читаю не серьезный инженерный расчет для отсталой страны восемнадцатого века, а какой-то бульварный фантастический рассказ о далеком будущем.

«Мечтатель хренов», — мрачно подумал я, вчитываясь в витиеватые строки Абрама Петровича. В его прожектах всё работало само собой, детали идеально подходили друг к другу, а квалифицированные кадры, видимо, материализовывались прямо из воздуха. Для полного комплекта этому докладу не хватало только описания внедрения цифровых технологий да графика полетов крепостных крестьян в космос, на экскурсию и постоянно место жительство на озелененном Марсе!

Я с раздражением бросил стопку бумаг обратно на стол и исподлобья посмотрел на замершего в ожидании Ганнибала. Разнос обещал быть жестоким.

— Ты вот… Да дурь там все! Сколь угодно мечтай летать, жопа все равно к земле потянет, — почти кричал я. — Переделай и чтобы все было реальным, с развитием уже того, что есть. Подсказываю! Па-ро-вы-е машины! Ближайшее будущее за ними. Понял?

— Да, ваше величество, — сказал мечтатель.

— Не заставляй меня думать, что я ошибся в тебе, Ганнибал, — сказал я.

— Я исправлюсь, Ваше величество.

— Должен быть план, Абрашка, по которому ты должен наметить шаги, свои действия. Вот тогда и толк будет, — сказал я.

А вот в остальном… Нет, полет инженерной мысли, безусловно, должен поощряться. Но когда вместо того, чтобы всерьез думать о паровых двигателях, мне на рассмотрение приносят чудовищно затратную и архаичную систему каскадных искусственных озер, вода из которых должна крутить приводы заводских станков — тут уж извольте. Подобные прожекты я резал, режу и буду резать нещадно.

Так что говорили мы после с Абрамом Петровичем долго и тяжело. Я битый час вдалбливал ему в голову, что к чему. Упирал на то, что англичане уже дышат нам в затылок, что паровая машина — это не заморская игрушка, а кровеносная система будущей промышленности, и она еще скажет свое веское слово на мировой арене. В конце концов я просто потребовал, чтобы мне верили на слово.