Крымский гамбит (СИ) - Старый Денис - Страница 14

И вот он я. Прямо перед ними. Из плоти и крови. Это был тот самый примитивный, лобовой, линейный ход, который вдребезги ломал их сценарий и ставил всё с ног на голову.

— Видел я Пресвятую Богородицу! — мой голос разносился в повисшей над площадью мертвой тишине. — Сказывала она мне, что если нынче же ничего не сделать, то не будет на Руси семьи, куда не придет черная смерть от оспы! Сказывала, что каждый русский человек из тех, кто чудом выживет — а выживет не более половины! — будет вечно выть в горе, лишившись детей своих, и носить изуродованный, изрытый лик свой до гробовой доски!

Мой расчет был жесток, но прост. Он базировался на базовом животном страхе. Все боятся костлявой. Но еще больше, чем самой смерти, некоторые люди боятся пережить своих детей, хотя в этом мире к детской смертности вынуждено относятся философски спокойно. Но боятся заживо гнить. Боятся остаться уродами.

— Печать Нечестивого⁈ — я с презрением ткнул пальцем в онемевшего попа на телеге. — Печать дьявола — это и есть черные оспины на ваших лицах! И только тот, кто крепок верой своей, кто послушен воле свыше, тот примет исцеление! Исцеление, что нашептала Богородица.

Пока я держал толпу в гипнотическом трансе своим ревом, вокруг меня разворачивалась невидимая, но тактически выверенная операция. Мои волкодавы — бойцы роты почетного караула — беззвучно растекались по толпе. На предплечье каждого белела неброская повязка, чтобы в случае свалки отличать своих. Они просачивались сквозь ряды зевак, выстраиваясь в идеальный, математически выверенный шахматный порядок.

По одному щелчку моих пальцев они были готовы переломать здесь кости всем и положить эту толпу мордами в весеннюю грязь. Но их главной целью была не драка. Они сканировали руки. Взгляды из-под надвинутых шапок. Их задачей было перехватить любое движение, если кто-то из заговорщиков решит сунуть руку за пазуху и вытащить кремневый пистолет.

Я подошел вплотную к телеге. Древесина под моими руками скрипнула.

— Что? — я обвел притихшую толпу тяжелым, налитым свинцом взглядом. — Не ожидали узреть меня? Государя вашего? Вы думали, раз я со смертного одра встал, так стал другим? Думали, больше нет того царя, что бывал прежде? Так вспомните, как я обходился с бунтовщиками на стрелецких казнях! Вспомните кровь на плахах!

Я выдержал паузу. Люди перестали дышать.

— Пока еще не поздно — уходите. Расходитесь по домам. Тех, кто уйдет сейчас, кто просто стоял здесь по глупости и слушал речи этого нечестивца, я искать не стану. — Мой голос упал до ледяного, угрожающего шепота, который был слышен каждому. — Останетесь — умрете. Все до единого. Но сперва… сперва я покажу вам тех людей. Тех, в чью кровь я повелел вживить спасение от смерти! Но уйдете, как уверуете, что я плоть от плоти государь, что душа моя христианская.

Гробовая тишина, повисшая над площадью, была обманчивой. Мой голос, упавший до ледяного шепота, услышали только передние ряды. Но сработал эффект волны: те, кто стоял ко мне вплотную, с расширенными от ужаса глазами начали торопливо, горячим шепотом передавать слова Государя задним. По толпе пробежал нервный, шуршащий гул.

Краем глаза я уловил движение. Кинематографично четкое, выбивающееся из общего оцепенения. Один из мужиков в толпе — явно профессиональный заводила, подставной крикун, — переглянулся с соседом, набрал полные легкие воздуха и открыл рот, чтобы выкрикнуть заготовленную мерзость.

Он не успел издать ни звука.

Стоявший рядом с ним неприметный мужичок в надвинутом на брови треухе неуловимо коротким движением ударил его снизу вверх. Удар кастетом под дых — в солнечное сплетение. Жуткое, парализующее диафрагму ощущение, от которого темнеет в глазах.

Смутьян беззвучно поперхнулся воздухом и стал оседать, складываясь пополам. Его тут же заботливо, с двух сторон, подхватили под руки «соседи». Со стороны для зевак это выглядело безупречно: перебрал мужик сивухи с утра, пришел на сборище пьяным, вот ноги и не держат. Товарищи уводят проспаться.

«Блестящая работа, — отметил я про себя. — Ювелирная. Нужно будет потом узнать у Девиера, чей это был агент».

Здесь, в этой бурлящей массе, прямо сейчас шла невидимая война. Сотрудники Тайной канцелярии работали в тесной связке с переодетыми гвардейцами. Если посчитать всех моих тайных агентов, рассыпанных по площади, то лояльных штыков здесь было куда больше, чем истинных бунтовщиков.

Два религиозных фанатика на телеге — поп Иона и его покровитель, епископ Ростовский, — наивно полагали, что управляют стихией. Откровенные дураки. Они не понимали ни масштаба происходящего, ни перспектив нормальной, открытой медицины, которой они посмели объявить войну.

Об этих двоих мне еще утром быстро и четко доложил Феофан Прокопович. Сам архиепископ сейчас находился здесь же, в толпе, надежно укрытый плащом и спинами моей охраны. Я сознательно держал его в тени.

Феофан был моим главным идеологическим козырем. Вишенкой на торте. Но такой тяжелой, свинцовой вишенкой, которая в финале проломит весь этот торт насквозь. Только его слово, слово высшего иерарха новой церкви, должно было поставить жирную точку в послевкусии сегодняшнего дня. Но его время еще не пришло.

Я снова обратил свой гневный взор на телегу. — Антихрист я⁈ — мой голос ударил по площади, как раскат грома. Я рванул ворот кафтана, обнажая нательный крест, блеснувший поверх кирасы. — С крестом православным на груди и с верой Господа нашего Иисуса Христа в сердце — я Антихрист⁈ Я — примиритель людей православных! Я — Божье чадо, как и все вы!

В этот момент я поймал себя на пугающей мысли. Я начинал упиваться этой властью. Этим абсолютным, наркотическим вниманием завороженной толпы, ловящей каждое мое движение. Это было чужеродное для меня, человека из будущего, ощущение. Дикое, первобытное. Должно быть, так просыпалось и заявляло о себе спящее в подкорке сознание настоящего Петра Великого, привыкшего повелевать стихиями и людскими судьбами.

Поп Иона понял, что теряет паству. Толпа утекала сквозь его пальцы. Лицо фанатика перекосило.

— Так что же вы стоите, люди православные⁈ — взвизгнул он, срывая голос, тыча в меня трясущимся перстом. — Глядите на Рогатого! Убейте же его! И будут вам навечно райские кущи и слава великих борцов за Христа!

Толпа глухо ахнула и угрожающе качнулась. Воздух стал плотным от напряжения. Я кожей почувствовал, как за моей спиной подобрались телохранители Корнея. Они сделали бесшумный шаг вперед, готовые в любую секунду закрыть меня своими телами, принять пули и ножи, рубить толпу на куски.

— А вы проверьте меня! — рявкнул я, останавливая готовое вспыхнуть кровопролитие одним жестом вытянутой руки. — Проверьте!

Я шагнул вплотную к телеге, впиваясь бешеным взглядом в толпу.

— Но коли окажется, что я истинно православный! Коли я истинный Помазанник Божий! То сами вы станете теми, кто прислуживает Лукавому! Теми, кто смутил народ и привел вас всех сюда на заклание, чтобы лукавый вдоволь насытился невинной кровью вашей!

Я набрал полную грудь воздуха и, рискуя окончательно сорвать связки, неистово, на пределе человеческих возможностей, закричал слова, известные здесь каждому:

— ВЕРУЮ ВО ЕДИНОГО БОГА ОТЦА, ВСЕДЕРЖИТЕЛЯ, ТВОРЦА НЕБУ И ЗЕМЛИ, ВИДИМЫМ ЖЕ ВСЕМ И НЕВИДИМЫМ!

Символ Веры. Даже самый необразованный, темный крестьянин, не подкованный в теологических спорах, знал железное правило, вбитое с детства: ни один демон, ни один слуга дьявола не способен произнести эту главную христианскую молитву. Язык отсохнет.

Мой голос, громовой и яростный, летел над площадью, впечатывая святые слова в умы.

— И ВО ЕДИНАГО ГОСПОДА ИИСУСА ХРИСТА, СЫНА БОЖИЯ…

А в это время сотни глаз были прикованы ко мне, пока поп Иона в ужасе пятился назад по доскам телеги, а стоявший за ним епископ Ростовский затравленно озирался, ища пути к бегству, в толпе продолжалась тихая зачистка. Гвардейцы и агенты канцелярии без лишнего шума, не нарушая святости момента, методично брали в коробочку подставных лиц, ломали им руки за спинами и растворялись с ними в переулках. Толпа, загипнотизированная Императором, читающим Символ Веры, даже не замечала, как ей вырывают ядовитые зубы.