Хан Магаданский (СИ) - Костин Константин Александрович - Страница 24

Ой, блин…

— Чего твой хан сказал? — недоуменно подняли брови стрельцы. Ага, сразу все три и так синхронно, как будто тренировались.

— Сейчас спрошу… Великий хан, — перешел Ржевский на телеутский, — ты что это творишь? На Руси первый раз, а вспомнил название, которое не каждый русский-то упомнит.

— Да сам не знаю, как вырвалось… — я уже клял себя за неуместное упоминание, которое, к тому же, еще и неверное. Здесь не было Ивана Грозного, а, значит, не было и опричников, следовательно, войско крымского хана отгребло от кого-то другого и в другом месте. Возможно — на Изюмском шляхе.

— Ладно, сейчас что-нибудь придумаю… Хан говорит, вспомнил, как я ему про эту деревушку говорил, когда о Руси рассказывал. Слово «Русь» услышал, вот и вспомнил. Ага.

— А чего это ты ему про Молоди вдруг рассказать решил? — с сомнением погладил редкую бороду второй подручный, не тот, что смешливый, помоложе.

— Там у меня знакомство было с одной горячей бабенкой, — подмигнул ему Ржевский.

— Да иди ты? А с кем? Я ж сам из Молодей буду!

— Вернее, — резво переобулся Ржевский, — по дороге туда, на постоялом дворе. Ух, хороша была, и в постели жару давала, что твоя печь!

— Вспомнил! — влез в разговор первый подручный, — Дубна то место называлось, где ханское войско остановили! Еще шутили про это, что мол, хан под Дубной получил дуба.

Стрельцы посмеялись, задали еще несколько вопросов, таких же незначащих, чисто из любопытства, и, наконец-то поскакали дальше, смотреть, что там у их подчиненных получилось.

— Хан, ты это… поосторожнее будь, скоро в Москву прибудем, там такие оговорки на раз-два заметят.

— Поучи подьячего татей ловить… Сам-то бабенку из Молодей придумал, да нарвался.

— Чего это придумал? Была у меня там одна… Только очень уж этот стрелец на нее похож, так что я не стал говорить, вдруг да родственники они. Не сильно б его это обрадовало.

— Дочка или сестра? — хмыкнул я, зная некоторую неразборчивость Ржевского в женском вопросе.

— Мама, — хмыкнул он.

Ну да, на возраст он тоже внимания особо не обращал…

И двинулись мы дальше и, долго ли, коротко ли, а, наконец, добрались до матушки-Москвы. Алилуйя. Дорога закончилась, веселье начинается.

1

Разместилась наша лихая компания в Гостином дворе. Ибо с гостиницами для иностранцев в Москве семьдесят второго века было небогато. Кто приезжал с купеческими целями — те в Гостином дворе поселялись. Те, кто по делам к царю приехал — либо в посольских домах, либо снимали себе дом. Ну, либо царь им дом выделял для проживания, вот вроде того, как он мне терем Сисеевых подсунул. А чтобы туристы приезжали — такого, наверное, не было ни разу. Не развит сейчас туристический бизнес, чего уж там.

Кто-то мог бы сказать — ну Гостиный и Гостиный, чем плохо? Но, вспомните, под кем этот Двор всегда был? Под Посольским приказом. Глава которого, Михаил Романов, недавно царем стал. Но связи-то наверняка остались… Так что есть подозрение, что следить за нами тут будут в десять глаз. Не потому, что в чем-то подозревают, а просто так, для профилактики. Мало ли что этот хан тут затевает, кто его знает, чего он приперся…

Дом, правда, все равно придется искать. Просто потому, что не по чину хану в гостинице ютиться, пацаны не поймут, в смысле — бояре. Заподозрят неладное, начнут следить не в десять, а в двенадцать глаз, тут-то нам и карачун придет…

Первым делом, Эргэдэ-хан направился… на рынок, куда же еще? Потому как мои ханские одежды свою роль уже отыграли, и теперь будут только бросаться в глаза. Нужна обычная русская одежда, кафтан, шуба, колпак… Да, на дворе лето летнее, пусть особой жары и нет, но не до такой степени, чтобы меха таскать… если ты, конечно, не боярин на Руси. Бояре шубы и зимой и летом таскают, потому что понт — он дороже комфорта!

Вот блин, не успел в столицу прибыть, как привычки начали сами по себе всплывать. То ли дело было в Осетровске — из бояр я там единственный, понтоваться не перед кем, а местным жителям пофиг, в чем я там хожу, хоть в рубище. Хотя, рубище — это тоже перебор, не поймут. Но и шубу таскать по жаре тоже необязательно было.

В общем, прогуливаясь по рынку, я зашел в меховые ряды, где узнал адрес скорняка, который, в свою очередь, может что-то знать о том, где сваять приличную соболью шубу. Я ж как-никак почти из тайги, где что соболь, что белка — почти в одну цену. У меня в караване этих соболей — несколько больших связок, с пяток сороков, так сказать. «Сорок» здесь — не конкретное число в четыре десятка и не фигуральное, мол, «очень много», а название количества, которого достаточно для шубы.

Искомый скорняк обитал не так уж и далеко, сговорились мы с ним быстро, хоть он и рассматривал мои монеты с большим подозрением. Но это, скорее всего, потому что джунгарских денег ему до этого видеть не приходилось, а вовсе не потому, что подозревал меня в фальшивомонетничестве. Нет, деньги, конечно, фальшивые, в том смысле, что джунгар они даже издалека не видели, но серебро в них самое что ни на есть полновесное. А раз так — будь деньги хоть джунгарские, хоть ацтекские, хоть марсианские, их примут.

За небольшой залог скорняк выделил мне подменную, так сказать, шубу, из мехов подешевле, так что вошел к нему в избу хан Магаданский, а вышел обычный такой на вид, то ли боярский сын, то ли сын боярский — да, это разные вещи — то ли вовсе дворянин из тех, кому повезло с поместьем. И обращали на меня внимания уже гораздо меньше.

Пока я прохаживался по рынку в новой шубе, Ржевский — а куда ж я без своего поручика и пары-тройки стрельцов, тоже успевших переодеться в русское? — метнулся в платяные ряды и держал под мышкой рулон купленной одежды. Я поймал себя на том, что включился в режим подьячего, машинально проверился, нет ли за мной слежки, после чего нырнул в проход между двумя лавками.

Нырнул в проход богатый дворянин, прикрытый спинами своих подручных, чтоб ни у кого лишних вопросом не возникло, а вынырнул, да совсем в другом ряду — молодой парнишка, чье лицо уже совершенно ничем не напоминало ханское, да и одежда была вполне себе обычная, кафтан темно-зеленого цвета, да сапоги с фасонистыми загнутыми носами.

Переодевшись, я вздохнул с облегчением. Надо ж, как на меня, оказывается, давило боярское звание, все время казалось, что на меня кто-то смотрит. Возможно даже — пальцем показывает. До чего все же подьячим спокойнее жилось…

Выход из потайного хода размещался в лавке торговца всяким хламом. Который, машинально взглянув на того, кто там бродит в его владениях, тут же отвернулся, заметив знакомый оттенок кафтана. Цвет я выбирал с умыслом — не крапивный, как у всех приказных, но что-то близкое к этому. Хозяин лавки — давний агент Разбойного приказа, через него постоянно кто-то туда-сюда шастает, чтобы возможную, а то и существующую слежку с хвоста сбить, так что он привык.

Как у меня все само собой вспоминается… Приехал в Москву — повел себя как боярин, переоделся в зеленый кафтан — проснулись привычки и навыки подьячего. Оно и к лучшему: мне сейчас именно подьячим быть и нужно. Я ж не просто так тут в переодевания играю, мне нужно незамеченным — как минимум, не бросающимся в глаза — по своим осведомителям пробежаться, разузнать, что тут да как и что вообще на Москве творится…

Вот это вот, например — что это такое вообще?

Посреди торговых рядом отхлынул в стороны народ, освобождая небольшой пятачок. И я бы, на месте этого самого народа, тоже бы отхлынул: в центре вытоптанной пыльной площадки несколько стрельцов скручивали отчаянно вырывающегося типа. И в этом, вроде бы, не было ничего такого особенного: торговля без воров, это не торговля, а так, скучный обмен денег на товар. Вот только тип явно не вором был: вырываясь, он не ругался, как можно было бы предположить, и не звал в свидетели своей невиновности всех святых разом — он натурально рычал и выл волком, скаля желтые зубы, так, что пена летела во все стороны. Можно было бы подумать, что это припадочный какой-то, да только все указывало на то, что стрельцы поймали самого настоящего колдуна. Хотя бы на одежду его взглянуть: колдуны всегда ходят в старой, затертой, засаленной одежде, уж не знаю почему. Возможно, всему виной связь с силами из-за Грани — связался с нечистью, вот и ходи грязным, нечистым. Да и глаза у колдуна не закатывались, как у эпилептика, а сверкали злобной яростью.