Петербургский врач 3 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 8

— Принеси дело Дмитриева. По картотеке посмотри и все справки, что есть.

— Слушаюсь.

Сомов исчез. Пристав молча перебирал бумаги в синих папках, не глядя на меня. Я сидел и смотрел на портрет государя. Государь, однако, на меня не смотрел. Я был ему не интересен. Его взгляд устремился куда-то в сторону и вверх, с выражением легкой скуки, с которым его изображали на всех казенных портретах.

Сомов вернулся быстро, принес тонкую серую папку и отдельно толстую книгу в коленкоровом переплете. Положил на стол.

— Вот по карточке, ваше высокоблагородие. А вот журнал, как просили.

— Ступай.

Писарь вышел. Пристав раскрыл папку. Там оказались три или четыре листка. Он просмотрел их, не торопясь. Я видел со своего места край одного листка, узнал бланк судебного протокола — это была моя история с незаконным врачеванием и штрафом. Он прочитал, хмыкнул, закрыл папку.

Потом подтянул к себе коленкоровую книгу. Это был какой-то журнал, толстый, страницы его распухли от вклеенных бумажек. Он открыл его ближе к концу, провел пальцем по списку. Нашел. Я не видел, что именно он нашел, но заметил, как его палец остановился.

Он наклонился ниже. С моего места, сквозь просвет между его рукой и страницей, я все-таки различил, что на той странице что-то подчеркнуто красными чернилами. Две или три строчки. И в углу стоит фиолетовый штамп. Разобрать, что там написано, я не мог.

Пристав поднял голову. Лицо у него изменилось. Стало каким-то совсем деревянным и казенным.

Он захлопнул книгу. Закрыл папку. Сложил обе руки поверх стопки.

— В выдаче свидетельства вам отказано-с.

Я мысленно выругался. Хотя было все понятно, я решил спросить.

— Могу ли я узнать причину?

— Причин не докладываю.

— Прошу прощения, но я имею право…

— Выезд вам воспрещен. — Он сказал это спокойно, без эмоций. — Если имеете претензии, извольте обращаться в канцелярию Градоначальника. Или прямо в Охранное отделение, там решат.

— Но…

— Всего хорошего.

Он взял со стола следующую папку, раскрыл и склонился над ней.

Я встал. Сказал с мрачной иронией «благодарю», и вышел.

В канцелярии я прошел мимо очереди, не глядя на Сомова. На улице постоял, застегивая пальто.

Николай сидел на том же ящике, будто не уходил со вчерашнего вечера. Увидев меня, он не встал, только опять подвинулся.

— Ну?

— Отказали.

— Я так и думал.

Он полез за папиросами, чиркнул спичкой, прикурил. Посмотрел куда-то на свой сапог.

— Правильно вы, Вадим Александрович, что револьвер тогда в магазине не пошли покупать, а через меня нашли. А то бы еще написали в карточку, что неблагонадежный оружие в магазине искал. Не иначе, дескать, кого застрелить собрался.

— Николай…

— Что?

— Я поеду без паспорта.

Он затянулся. Выдохнул дым, посмотрел на меня.

— Это, Вадим Александрович, можно. Но рискованно. Поймают — знаешь, что будет?

— Знаю.

— Тюрьма!

— Знаю.

— Ну если знаешь… — Он помолчал. — Способов, главным образом, два. Могу рассказать, если интересно.

— Интересно, и даже очень.

— Первый и самый простой. Финляндский. Великое княжество Финляндское в составе Империи, но порядки там другие. До Гельсингфорса, до Выборга можно доехать с Финляндского вокзала по обычному внутреннему паспорту. Граница между Империей и Великим княжеством прозрачная. В финском порту можно сесть на шведский пароход или на немецкий. Уходить в Стокгольм, в Любек, куда угодно. Финны сквозь пальцы смотрят на русских, у них свои отношения с Петербургом. Русского эмигранта там останавливать не будут. Это первое.

— Понятно.

— Второе. Через западную границу, через черту оседлости. Это Минская, Гродненская, Киевская губернии, Волынь, Подольск. Там вдоль границы работают контрабандисты, из местных евреев и поляков, и русских тоже, конечно. Они за десять — двадцать рублей берут человека и переводят его через границу. Или по тропам, ночью, или по фальшивой пропускной бумаге для приграничных жителей. Они это делают не один год. У них договора с жандармами на заставах, кому надо сунут денежку, и все. Риск, конечно, больше, чем финский путь. Можно попасть в облаву, можно нарваться на проходимца, который деньги возьмет и бросит в лесу. Нужно знать, к кому идти.

— Хорошо, — сказал я. — Я подумаю.

— Думай. Только осторожно. Потому что если там в участке в карточке красным подчеркнуто — это нехорошо. И если сейчас засуетиться неправильно, могут прийти за тобой быстрее, чем до вокзала доедешь.

— Я понял.

Он затянулся еще раз, бросил окурок в песок и встал.

— Пойду. Ты тоже ступай, не переживай лишнего. Пообедай, что ли.

— Николай…

— Да?

— Спасибо.

— А-а, — он махнул рукой. — Не за что пока.

Он ушел. Я постоял во дворе. Потом поднялся к себе, лег на кровать, чтоб все-таки поразмыслить обо всем. Потом встал, спустился по лестнице и к двум часам был у Военно-медицинской академии.

Я решил найти своих знакомых студентов — Зайцева и Веретенникова. Они ребята шустрые, знают много чего, и могут подсказать. Их помощь может быть полезной. Отъезд за границу все-таки решение серьезное. Они говорили, что их проще всего найти в библиотеке, если что, даже спросив у библиотекарей, они их хорошо знают.

Ботаники, что ль совсем. Зубрилы. Хотя странные, ведь именно они меня в порт к Захару привели. Боевые ботаники, хм.

Меня пропустили внутрь без вопросов, и я пошел по коридору с высокими сводчатыми потолками. Пол был каменный, шаги отдавались эхом. Мимо прошли двое студентов в тужурках, с книгами под мышкой, поглядели на меня равнодушно.

Библиотека академии занимала две залы на втором этаже. Я остановился в дверях. Высокий потолок с лепным карнизом. Вдоль стен, от пола до потолка, тяжелые шкафы со стеклянными дверцами, за стеклами корешки книг. Посреди зала — множество длинных столов. Почти у каждого сидело по два-три студента. Они писали, читали, перелистывали книги и журналы, изредка поднимая головы и разговаривая.

И мне повезло. Никого искать не пришлось.

В глубине, у окна, я увидел Зайцева. Он сидел за столом, перед ним лежала раскрытая книга и стопка тетрадей. Рядом, спиной ко мне, сутулился Веретенников. Его я узнал по длинной худой шее и по очкам, которые он то сдвигал на лоб, то опускал обратно. Очки он не любил, но иногда надевал.

Я подошел. Зайцев поднял голову первым и расплылся в улыбке.

— Господи, — сказал он негромко. — Дмитриев. Живой. И даже с виду невредимый.

Веретенников обернулся, поправил очки.

— Вадим! Садись!

Я сел на свободный стул напротив них. Библиотекарь у дальней стены поднял голову и погрозил пальцем — мол, тише. Зайцев зашептал:

— Мы слышали, что Захара и его людей взяли. За контрабанду. А бои накрыли всем составом. Тебя там не было?

— Был.

— И что?

— Ничего. Выпустили.

— Без вопросов?

Я пожал плечами.

— Пытались пришить мне смерть бойца. Мол, врачебная ошибка. Но обошлось.

Я решил не рассказывать про Лыкова. Про то, что я свидетель по делу о покушении, и что именно это заставило Оловянникова отступить. Чем меньше знают, тем спокойнее всем.

Веретенников покачал головой.

— Тебе везет, Вадим. Как кошке.

— Везет.

— Я серьезно.

— Значит, такой я удачливый.

Зайцев наклонился ближе.

— Пришел сюда средь бела дня — случилось что ль чего?

— Спросить хотел, только и всего.

— А, ну тут мы всегда готовы ответить. Если разбираемся в вопросе.

— Если бы человек решил ехать за границу учиться медицине — как там сейчас? Экстерном можно сдать?

Они переглянулись. Веретенников снял очки, потер переносицу.

— Уехать… уехать можно, — сказал он. — И поступить тоже. В Гейдельберге, в Цюрихе, в Париже русских много. Но экстернов… ты знаешь, Вадим, экстерном там еще строже, чем у нас. Без подписи, например, профессора анатомии о том, что прошел курс, к экзамену не допустят. А чтобы получить эту подпись, нужно работать с анатомией, как все. Сколько месяцев — зависит от профессора. Иногда год, иногда полтора. Это те же годы.