Петербургский врач 3 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 14

За столом сидел Александр Павлович Беликов. Высокий, даже сидя это было заметно, худощавый, лет пятидесяти с чем-то. Борода с заметной проседью, аккуратно подстриженная. Волосы густые, с залысинами, тоже седеющие. Серые глаза посажены глубоко и смотрели внимательно. Поверх тёмного сюртука накинут белый халат.

Оглядел меня, как прибывшего пациента на осмотре.

— Садитесь, — хмуро произнес он.

Я сел на стул напротив стола. Старый стул скрипнул.

— Николай Васильевич сказал, вы хотите поступить в служители. Верно?

— Верно, Александр Павлович.

— Как вас зовут?

— Вадим Александрович Дмитриев.

Он кивнул. Посмотрел на меня, в сомнениях постучал пальцами по столу.

— Объясните, Дмитриев, отчего молодой человек, явно получивший приличное образование, хочет таскать вёдра с грязным бельём и утихомиривать тайком напившихся в палате пациентов.

Вопрос весьма по существу.

— У меня гимназический аттестат, — сказал я. — В академии я не учился, обстоятельства не позволили. Я давно хочу посвятить себя медицине, но пока не имею диплома. На следующий год я намерен попытаться поступить. Прежде чем идти туда, мне нужно понять, справлюсь ли я с больничной работой. Испытать себя. Знания у меня есть, я много читал. Но знать и работать — разные вещи. Вот я и решил пойти с самого низа.

Поскольку ничего умнее я уже не придумаю, пусть будет эта версия.

Беликов выслушал молча, не шевелясь. Когда я закончил, он некоторое время ничего не говорил. Потом чуть откинулся на спинку кресла, пальцы сцепил на животе.

— Благородно, — произнёс он наконец. Без одобрения, просто констатировал факт.

— Знаете, Дмитриев, я такие речи в своей жизни уже слышал. Обыкновенно от гимназистов, которые начитались повестей и решили, что пойдут к народу. Через две недели они все исчезают. А большинство через одну. У нас сейчас, к тому же, нехватка служителей. Нет людей — приходят и уходят. Должно быть четыре по штату, но наличествует всего один. Кое-какую работу приходится перекладывать на сиделок, фельдшеров, доплачивая им из скромного больничного бюджета, то есть выкручиваясь.

— Я не исчезну.

— Серьезное заявление. А теперь скажите честно, вы выпиваете?

— Нет.

— Совсем?

— Могу иногда выпить пива с друзьями.

Он кивнул.

— Непьющий — это хорошо. Служители у нас в городе по большей части пьют. Не всегда буйно, не всегда до белой горячки, но регулярно. Сами понимаете, работа такая. Без стопки многие не могут. Но против совсем трезвого у нас предубеждения нет, напротив. Я сам такой.

Затем он помолчал немного.

— Хорошо. Давайте так. Попробуем. Но прежде я хочу, чтобы вы поняли, куда идёте. Красивых речей о посвящении себя медицине я, повторю, за свою практику наслушался, и обыкновенно они разбиваются об один тазик с гнойными повязками. Николай Васильевич!

Тот заглянул в дверь.

— Позовите Григория Ивановича. Скажите, у меня новый кандидат в служители, пусть проведёт по отделениям.

Письмоводитель кивнул и вышел.

Беликов посмотрел на меня ещё раз.

— Григорий Иванович у нас старший фельдшер. Человек резкий, но справедливый. Он вас проведёт везде. Если по возвращении будете на ногах, в сознании и в решимости работать, возьму вас. Если упадёте или просто поймете, что это не ваше — сами понимаете.

— Согласен, — пожал плечами я.

Он едва заметно поднял бровь.

— Быстро соглашаетесь.

— А что мне остаётся? Я сюда за этим и шёл.

Беликов хмыкнул. Чуть заметно, одним углом рта.

Через пару минут вошёл старший фельдшер. Григорий Иванович оказался крепким приземистым мужчиной под шестьдесят, полноватым, с мощной шеей, с широкими плечами. Лысина занимала половину головы, по бокам оставались седые жёсткие волосы, подстриженные коротко, почти под ноль. Лицо грубое, обветренное, с толстым носом. Глаза маленькие, тёмные, тяжёлые. Он был в сером переднике поверх сюртука, рукава закатаны до локтей, и я сразу увидел на предплечье старый, грубо сросшийся шрам.

— Вот, Григорий Иванович. Дмитриев, будущий студент академии, но пока в служители просится. Проведи по всем местам. Пусть посмотрит на будущее место работы.

— Слушаюсь, Александр Павлович.

Голос у Григория Ивановича был соответствующий внешности. Низкий, густой, без всяких любезных интонаций. Он посмотрел на меня сверху вниз, хотя я был выше его на полголовы.

— Пошли.

Я кивнул Беликову, встал и вышел вслед за фельдшером.

Мы прошли коридором в глубь здания. Палаты открывались прямо из коридора, без всяких приёмных или предбанников. Григорий Иванович отворил первую дверь.

— Мужская хирургия. Двенадцать коек. Сегодня занято одиннадцать.

Я вошёл. Комната была длинная, узкая, с высоким потолком, который когда-то был лепным, а теперь лепнина местами осыпалась, и потолок был крашен извёсткой с жёлтыми потёками. Койки стояли в два ряда, у стен, между ними узкий проход. На койках лежали мужчины. На тумбочках кружки, оловянные ложки, у одного стоял чайник. Под одной из коек я заметил эмалированное судно, ещё не вынесенное.

Пахло гноем отделяемым. Резко, отчётливо.

— Трое с гнойными ранами, — сказал фельдшер негромко, не оборачиваясь. — Один после ампутации голени, позавчерашний. Двое с переломами. Ещё желудочное кровотечение в углу, третьи сутки.

Я посмотрел на угол. Там, под серым одеялом, лежал худой мужчина с жёлтым лицом. Глаза его были открыты, но взгляд был безразличный, смотрел в потолок.

Я кивнул. Мы прошли дальше.

В перевязочной в это время как раз шла работа. Молодой фельдшер, на вид лет двадцати пяти, разматывал бинты на голени у сидящего мужчины. Нога была туго перебинтована, между турами бинта проступало жёлтое. Больной морщился. Когда фельдшер снял последний слой, открылась рана, глубокая, неровная, с сероватыми краями. По краям ткань была красной, с синюшным отливом.

— Флегмона, — сказал я, посмотрев издалека. — Уже с лимфангитом, вон по бедру красные полосы.

Григорий Иванович посмотрел на меня с удивлением.

— Воспаление на фоне раны. Предписаны припарки и скипидарную мазь.

Я ничего не ответил. Скипидарная мазь при воспалении была верный способ загнать больного в сепсис, но тут не время и не место было спорить с предписаниями. Я пришёл сюда не затем, чтобы учить старших фельдшеров.

Мы вышли. Григорий Иванович повёл меня на другую лестницу, в дальний конец здания.

— Операционная.

Дверь была массивная, обитая белым. Из-за неё доносились голоса и звяканье инструментов. Потом, коротко и отчётливо, раздался крик. Мужской, хриплый, оборвавшийся. Затем снова, протяжнее.

— Аппендикулярный абсцесс вскрывают, — сказал фельдшер буднично. — Хлороформ кончился, эфиром дают, но с эфиром не все переносят. Этот как раз не переносит, видно.

Крик повторился. Я стоял спокойно.

— Пойдём, — сказал Григорий Иванович. — Во флигель.

Мы спустились во двор, перешли по мощёной дорожке к дворовому флигелю. Там было хуже. Палаты по десять-двенадцать коек, койки стояли плотно, между ними едва можно было пройти. На одной лежала старуха с открытым ртом, она тяжело, со свистом дышала.

— Хроники, — сказал он. — Кто не умирает и не выздоравливает. Лежат месяцами.

Мы обошли весь флигель. Потом Григорий Иванович повёл меня через двор, мимо конюшни и дровяного сарая, к дальней постройке. Я понял, куда мы идём, но ничего не сказал.

Морг.

Фельдшер открыл дверь, и на меня пахнуло холодом и тем самым, специфическим, узнаваемым с первого раза запахом. Сладковатым, с металлической ноткой. Помещение было небольшое, с цементным полом, тремя деревянными столами посередине и полками по стенам. На двух столах лежали накрытые простынями тела. Третий был пустой, но запачканный. Под потолком висела керосиновая лампа, не зажжённая, свет шёл из небольшого окна под потолком.

— С утра двоих привезли, — сказал фельдшер, останавливаясь посреди комнаты.

Я прошёл мимо него, приподнял край простыни на ближнем столе. Мужчина, лет сорока, лицо серовато-синее. На шее характерная странгуляционная борозда.