Ложная девятка 11 (СИ) - Риддер Аристарх - Страница 5

Потом мат за кулисами стих. Что-то починили. Или решили, что и так сойдёт.

На сцену вышел невысокий человек в чёрном. за ним все остльные музыканты группы которую знала вся страна.

Ни «здравствуйте», ни жеста, ни улыбки. Чёрная одежда, чёрные волосы, скуластое лицо, которое к августу восемьдесят девятого знала вся страна. Встал у микрофона. Взял гитару. Посмотрел на поле.

Тишина. Настоящая, абсолютная. Та, которая бывает только когда очень много людей замолкают одновременно и каждый слышит, как молчит его сосед.

Потом он ударил по струнам.

«Звезда по имени Солнце».

Четыреста тысяч голосов подхватили, не как подпевку, а как клятву. Вибрация шла не из динамиков, а из грудных клеток стоящих рядом людей. Кто-то потом рассказывал, что перестал слышать собственный голос — он утонул в общем звучании, и осталось только одно: единый гул, в котором нельзя отличить своё от чужого.

Цой не улыбался. Не работал с толпой. Не благодарил, не комментировал. Он играл. «Пачка сигарет». «Перемен». Песня за песней, и каждая была продолжением чего-то, что началось с первого аккорда и не прерывалось в паузах.

Когда он ушёл со сцены, так же молча, как вышел, толпа не сразу отреагировала. Несколько секунд стояли и молчали. А потом рёв. Долгий, протяжный, не аплодисменты, именно рёв, от которого задрожал воздух.

И только потом, когда этот звук стих и рабочие начали перестраивать сцену для западного блока, кто-то в толпе сказал то, о чём думали многие:

— А «Группу крови»? Почему не сыграл «Группу крови»?

Фестиваль шёл три часа. Настоящий начался только что.

Перерыв между советским и западным блоками был коротким, всего пятнадцать минут. Но за это время на сцене изменилось всё. Колонки, которые и так казались огромными, дополнились ещё одним рядом. Техники в чёрных футболках бегали с деловитостью людей, готовящих артиллерийскую позицию. Кто-то в первых рядах, увидев количество аппаратуры, негромко присвистнул.

А потом Хэтфилд вышел к микрофону.

И — нет. Не Master of Puppets. Не Seek and Destroy. Не то, чего ждали те, кто знал Металлику по кассетам, переписанным через три копии на бобинном магнитофоне.

Хэтфилд ударил по струнам, и из динамиков пошёл рифф, который знал каждый человек на этом поле. Только пропущенный через стену маршалловских усилителей, раздавленный, утяжелённый, вывернутый наизнанку, но узнаваемый. С первой ноты. С первой долей первого такта.

«Группа крови».

Толпа замерла. Буквально — замерла, как стоп-кадр. Несколько секунд ни звука, только рифф из динамиков, тяжёлый, как чугунная плита. Кто-то потом говорил, что подумал — ослышался. Показалось. Не может быть.

А потом из-за кулис вышел Цой.

Тот же чёрный, то же скуластое лицо, та же гитара. Он встал рядом с Хэтфилдом, невысокий, худой, рядом с широкоплечим американцем похожий на подростка, забредшего на чужую сцену, и запел.

«Группа крови — на рукаве…»

И четыреста тысяч глоток взорвались.

Это был не рёв, не крик, не аплодисменты. Это был звук, у которого нет названия в русском языке, что-то среднее между воем и хохотом, между истерикой и молитвой. Звук толпы, которая не верит в то, что видит, и одновременно видит именно то, о чём не смела мечтать.

Цой пел по-русски. Ларс Ульрих молотил по барабанам так, будто хотел пробить их насквозь. Хэтфилд подыгрывал на ритм-гитаре, и на его лице было выражение человека, который не понимает ни слова, но понимает всё. Хаммет вёл соло, не цоевское, своё, визжащее, злое, и от этого знакомая мелодия звучала так, будто её написали заново. Заново и набело.

Три минуты. Может, четыре. Цой допел, кивнул Хэтфилду, коротко, без улыбки, одним движением, как кивают равному, развернулся и ушёл. Так же молча, как пришёл.

И в ту секунду, когда его спина исчезла за кулисами, Хэтфилд открыл рот и без паузы, без перехода, без единого слова — вломил Master of Puppets.

Вот тут толпу накрыло по-настоящему.

Советский рок, при всей его мощи, при всей его правде, звучал как акустическая гитара по сравнению с тем, что извергала аппаратура Металлики. Люди в первых рядах инстинктивно отшатнулись. Не от страха — от физического давления. Многие знали эти песни по тем самым кассетам, записанным через три копии, но кассеты передавали процентов десять от реального звука. Остальные девяносто оказались чем-то, к чему нельзя подготовиться.

В центре толпы стихийно возник мошпит. Круг из нескольких сотен человек, бьющихся друг о друга. По краям — непонимание, испуг. В центре — экстаз. Никто здесь такого не видел. Никто не знал правил. Тело реагировало раньше головы: ноги двигались, руки поднимались, и не нужно было знать английского, чтобы понимать, что происходит.

А за кулисами, в тесном пространстве между фургонами аппаратуры, Макаревич стоял с бумажным стаканчиком чая и смотрел на монитор трансляции. Лицо у него было такое, как будто чай оказался с солью.

После Металлики Скид Роу, Синдерелла и Мотли Крю промелькнули как три товарных не вагона, состава, которые привезли в СССР фантастическую музыку Глэм, волосы, гитарные позы, что-то громкое и быстрое. Толпа танцевала, но по инерции. Спроси через час любого, что играли?, и в ответ получишь пожатие плечами. Ладно, неважно, проехали.

Важно было другое: пока глэм-рокеры отрабатывали свои двадцать минут каждый, внизу, в толпе, творилось то, о чём организаторы предпочитали не думать. Жара не спадала. Воды не хватало, ларьки, рассчитанные на двести тысяч, захлебнулись ещё до начала западного блока. У ограждения справа кто-то упал в обморок, и милиция с фельдшером протискивались через толпу, матерясь негромко и профессионально. Женщина-фельдшер, невысокая, в белом халате, несла над головой бутылку воды, и люди расступались перед ней, как перед ледоколом. Парня откачали, усадили у забора, дали попить. Он посидел минут пять и полез обратно в толпу. Восемнадцать лет, не больше. Глаза счастливые.

Вайтснейк были передышкой. Три песни, и каждая, как тёплая вода после ледяного душа. Ковердейл пел, толпа слушала, пары обнимались. Первый момент за весь день, когда люди вспомнили, что рядом стоит кто-то конкретный, а не просто толпа. Глоток воздуха. Потом — Скорпионз.

Клаус Майне вышел на сцену, и произошло то, чего не было ни с одной западной группой до этого.

Толпа обрадовалась. Не просто узнала, именно обрадовалась. Как будто на чужой вечеринке появился знакомый.

Потому что Скорпионз были свои. Немцы, да, но свои. Их слушал весь Советский Союз, на кассетах, на пластинках «Мелодии», на самопальных бобинах. «Still Loving You» была песней, под которую целовались на школьных дискотеках от Бреста до Владивостока. Каждый человек на этом поле слышал её раз сто, не меньше.

«Rock You Like a Hurricane» — поле проснулось. «No One Like You» — поле запело. А потом Клаус Майне сказал по-русски, с чудовищным акцентом, но по-русски: «Эта песня — для вас», и начал «Still Loving You».

И зажигалки, как без них? Маленькие огоньки, поднятые над головами, и если посмотреть с вертолёта, который к этому моменту уже висел над полем, море огня. Тёплого, живого, колеблющегося. Августовские сумерки, и в них, тысячи маленьких звёзд.

Толпа пела. Все слова, от первой строчки до последней. И в этот момент казалось, что любые стены можно снести, если петь достаточно громко.

За кулисами Док МакГи, промоутер, человек, который десять месяцев назад снял трубку и сказал «ты сумасшедший русский, давай попробуем», стоял у монитора и впервые за всё время подготовки не ругался. Он смотрел на поле зажигалок и молчал. Рядом стоял кто-то из звукоинженеров и тоже молчал. Говорить было не о чем. Всё шло так, как должно было идти. Даже лучше.

Потом Док повернулся к звукоинженеру и сказал: