Сто мелодий из бутылки - Шавалиева Сания - Страница 29

– Не могу. Могу только приблизительно показать, где он стоял. От барака даже фундамента не осталось. – Нина, рассказывая, неторопливо двигалась вперёд.

Асе всё надо знать. Понюхать, потрогать, почувствовать. Не знала, каких ощущений она ожидала, каких искала впечатлений. Но грусть, уныние и ещё какие-то едва различимые тяжести обхватили грудь кольцом и медленно сдавили. В отсутствующей улице, в осыпавшемся кирпиче разрушенных домов слова Нины пробуждали образы прошлого. Ася как будто слышала в них эхо других голосов:

– Здесь были только двухэтажные здания. Да и дороги здесь были шире. Сейчас всё борщевиком заросло. Птички семена принесли. Вот здесь был Колхозный дом, фруктами торговали, напротив стояли пивнушка, прачечная, закусочная. У нас её называли «харкаловка» – если отца потерял, ищи там.

Прачечную Ася помнила, но только в виде каких-то скрипучих металлических бобин, на которых беспрестанно крутились ребятишки, как на каруселях: влево – «трак-к-к-трак-к-к», вправо – «по-мо-м-ц-с-по-мо-м-ц-с». Отец не велел ходить на останки прачечной, пугал, что там живёт Баба-яга, которая всю ночь скрипит своими старыми костями и ржавыми зубами жуёт непослушных детей. Ася верила. И однажды закатила грандиозный скандал, когда кто-то из детворы попытался уговорить её сократить дорогу, пройдя через прачечную. Может, отец боялся, что Ася ненароком наткнётся на забулдыгу из «харкаловки». В детском мозгу такого страха не было. Да! Бабу-ягу боялась, а пьяниц – нет.

– Сходим к прачечной? – попросила Ася.

– Не люблю туда ходить, – отрезала Нина. – Во-первых, у меня времени мало, во-вторых, здесь кругом ямы, особенно после того, как ваша Любка нашла в сарае кувшин с золотом. Так копатели совсем обезумели.

Да, конечно, у них с дядей Геной была цель найти золото, но когда подобное прозвучало в обыденной речи, как само собой разумеющееся, словно рассказ про поляну белых грибов, это повергло Асю и дядю Гену в шок. Асю поразило, как он изменился: точно внутри его прежде хмурого и неразговорчивого настроения засияло солнце – так ярко озарила надежда. Он был бесконечно счастлив тем, что услышал про первую бутылку клада.

Ася уже открыла рот, чтобы задать кучу вопросов, но дядя Гена схватил её за руку и заставил замолчать.

– Вот там, за прачечной, была начальная школа, вот там, – остановилась Нина и, повернувшись спиной к дому учителей, показала в бурелом зелени, – памятник Героям Гражданской войны Деменеву и Потапову, ещё стоит, могу показать.

– Да, конечно, – к неудовольствию дяди Гены отозвалась Ася.

– Сыро здесь, – торя тропу в высокой траве, Нина переступала через камни.

Да, Нина умела говорить, у неё это великолепно получалось: уверенно, громко, не останавливаясь, не давая отвлечься, передохнуть, переключиться на иное. Хотелось, очень хотелось спросить про бутылки, хотя Нина произнесла слово «кувшин». Но Ася помалкивала, чтобы не прекратить эту связь. По крайне мере, появилась возможность поговорить, послушать, узнать. Нина знала доподлинно, о чём говорила, а для Аси всё было смутным, обрывочным, путаным. Вот и памятник в её воспоминаниях вырисовывался какой-то бетонной сваей. Ася шла следом, и чем глубже погружались в заросли, тем сложнее было совладать с желанием вернуться.

– Не вижу, ничего не вижу. Даже основания не осталось, – кружила в кустах Нина. – Тут каждый год фестиваль-реконструкция проходит, он вроде у них как под охраной был. Косили траву вокруг, а в этом году ничего не сделали. Дальше не полезу. – И Нина повернула назад.

Вновь вышли на дорогу, медленно тронулись вперёд.

– Туристы приезжают, спрашивают, где тут город-призрак, – с обидой в голосе произнесла Нина. – Я им говорю: вот она я, реальная, можете потрогать. Обозвали город призраком, а я помню, как мы здесь жили, как в садике природу изучали, насекомых. В школе на природу ходили, учителя нам всё показывали, каждую травинку любить обучали. Вот тут колонка стояла.

– А вы давно отсюда переехали?

– В девяносто шестом.

Ого! Как долго. Ася с родителями переехали в семьдесят втором. Уже тогда казалось, что барак со дня на день развалится.

– Сейчас у нас с мужем здесь дача. – И без перехода: – Это учительский дом на восемь квартир. Учителей раньше уважали. Каждому отдельную квартиру давали. Последнее время во всем доме жил один учитель. Учителя раньше другими были: кто воевал, кто работал санитаром в госпитале. Я до сих пор помню своего первого учителя Сергея Платоновича, вот его окна, на втором этаже. Грамотный был мужик, до сих пор живу его заветами. Он ведь не только учил, но и воспитывал. Без пропаганды и лозунгов, а по-житейски мудро. Говорят, из бывших офицеров царской армии, да и места эти ему были знакомы, словно принадлежали когда-то его семье… сейчас там ходим, клубнику собираем. Удивительно, что этот дом ещё не разобрали, видать, хорошо построили. Вот тут был ваш барак. – Нина вдруг резко остановилась.

Ася поняла, что без помощи Нины они бы точно не нашли это место. Кругом лес, никаких ориентиров. Каким воспользовалась Нина, было абсолютно непонятно.

У Нины зазвонил телефон, пока она ответила, по дороге медленно проехала серая машина. Человек даже головы не повернул в их сторону. Ася с дядей Геной напряглись. Нина закончила разговор и, проследив за взглядом Аси, уточнила:

– Этот человек жил в тридцатом доме, ну, в том втором бараке, рядом с нашим. Мы жили в тридцать втором.

– Рядом, значит, был продуктовый? – стала отталкиваться Ася от эпицентра воспоминаний.

– Да! Шестьдесят девятый, с деревянным крыльцом. А ближе десятый магазин, за Пролетарской. Здесь ясли, швейка, тут качели, баскетбольная площадка.

Кто-то вновь позвонил Нине на мобильный. Она ответила, посокрушалась, что немного задержалась по делам.

– Скоро, скоро приду.

– А собак здесь нет?

– Чужие редко бывают, особенно после того, как рысь объявилась. Зайцы чаще случаются, лисы промышляют. У меня муж охотник, зайца долго искал. Хитрые. В яму прыгают, попробуй их оттуда выколупнуть. К нам во двор лиса приходила, вместе с собакой ела. У забора заяц сидит, смотрит, сам огромный, как телёнок. Лиса с собакой на него лают, а он сидит, очереди ждёт в столовую. Ты к нему шаг, а он метра на два – прыг в сторону. Лиса мимо меня с такой важностью прошла, будто я к ней в гости заглянула. Я мужу про лису с зайцем жалуюсь, а он мне говорит, что они в бане лаются, а лиса и вовсе родила. На Кировской, говорят, вообще на медведя ходят. Как за ягодами пойдёшь, обязательно с белкой наперегонки собираешь, а заяц сидит на камне, как маленький человек, и наблюдает, посмеивается.

Вновь зазвонил телефон. Нина не ответила, но стала прощаться.

– Мне надо идти.

– Да, да, конечно! – искренне расстроилась Ася.

– Можете спуститься к Загубашке, там навесной мост, если жив, конечно. А так вам больше нечего смотреть.

– А карьер ещё жив?

– Ну, раз дорога жива, значит, и карьер жив. Вон там!

Пока выглядывали «вон там!», Нина пропала. У Аси даже закралось смутное сомнение-недоверие, что пропала она именно там, куда «нельзя ходить категорически» – или рискуете сгинуть в затопленных ямах, или прилетит кирпичом по затылку.

– Про золото больше ни слова ни сказала, – расстроилась Ася.

Дядя Гена поцеловал Асю в лоб.

– Нельзя.

Непонятно, что это было. Ася удивилась дважды: почему нельзя и зачем поцеловал.

– Ты слышала её связную речь? Значит, тётка умная. На все твои вопросы она бы всё равно не ответила, а вот задуматься могла, что никакие мы не туристы. Надо искать Любу.

– Любу? – растерялась Ася и тут же сообразила. – Гульназ?

– Давай договоримся называть её Любой. Что ты о ней знаешь?

– Практически ничего. С Сашкой развелись давно, я, кажется, в классе шестом училась. Я, конечно, ездила к ней в гости, с Юлькой нянчилась, пока она не вышла замуж за своего соседа Сергея Завьялова. Родила двух дочек. Сергей вскорости повесился, Гульназ, то есть Любка, беспробудно запила, младших дочек забрали в интернат. И всё, больше ничего не знаю.