Призванная на замену или "Многорукая" попаданка (СИ) - Кривенко Анна - Страница 4

Взяла себя в руки. Вдох-выдох. Платок поправила, шаг вперёд.

Ладно. Сейчас главное — дети. Те, что плачут, ждут, обижены. Остальное — потом.

И пошла дальше.

Шаг за шагом. Сжав кулаки в муфте, которую снова надела. Упрямо, как бурлаки на Волге.

Потому что, чёрт побери, если уж я тут оказалась, кто-то должен сделать хоть что-то правильно…

Здание, возвышающееся на пригорке, напоминало скорее психиатрическую больницу из старого кошмара, чем место, где живут дети. Оно будто вросло в землю корнями. Мрачное, серое, с потрескавшимися стенами, слепыми окнами и старой крышей, которая казалась поросшей мхом.

Высокие заборы — сплошной массив камня, оббитый железной арматурой. Всё это выглядело крайне отталкивающе. А ворота… Боже, эти ворота! Кованые, с железными прутьями, которые заканчивались пиками — острыми, словно шпили часовен — заставляли ёжиться от одного только их вида.

Это чтобы дети не сбежали? — мелькнуло в голове дикое.

Я дёрнула за колокольчик, привязанный с внешней стороны ворот. Вдалеке что-то загрохотало — глухо и тяжело, как будто в утробе здания проснулся старый, заржавевший механизм. Пауза. Потом щелчок — и калитка медленно открылась.

Появился хмурый старик. Маленький, сухой. Пальто потёртое. На воротнике небрежно болтается нитка. Глаза — щели, брови — целый лес. Он смотрел на меня так, будто я явилась за его душой.

— Чего изволите? — проворчал он.

— Я пришла за своими детьми, — произнесла твердо.

Голос прозвучал уверенно, хотя в груди всё застыло ледяным комком.

Старик не ответил, только уставился ещё внимательнее. Взгляд скользнул по мне с головы до пят. Задержался на муфте, потом на сапогах. Будто пытался понять, правда ли я та, за кого себя выдаю.

— Вы — госпожа Шапошникова? — наконец уточнил он.

— Да, — я кивнула, радуясь, что эту мадаму здесь хотя бы знали. — Я мать двух дочерей и прибыла забрать их домой.

Ещё несколько секунд он молча изучал меня. Потом нехотя открыл ворота шире.

— Проходите. По аллее прямо. Там всё и увидите.

Я шагнула вовнутрь. Ворота за спиной захлопнулись с таким звуком, будто это был тюремный засов.

Шла медленно, стараясь не ступать слишком громко по каменной аллее. Ветер щекотал лицо. Вдалеке я увидела движение. Сперва решила, что это садовники — согнутые в три погибели и работающие молча.

Но по мере приближения стало ясно — это дети. Человек тридцать, не меньше. Они вспушивали землю мотыгами. Влажную, промёрзшую, пустую. Ещё ни травинки. Была только грязь, которую они месили с безнадёжной покорностью.

Между ними сновала женщина — как пятно на старом холсте — одетая в добротный меховой плащ. Она разительно отличалась от дурно одетых детей. На голове — шапка с вуалью, игриво покачивающаяся на ветру. А ещё она покрикивала. Громко, чётко, с раздражением.

Один мальчишка споткнулся, едва удержался на ногах — и получил по уху щелчок. Тонкая рука в перчатке метнулась к нему молнией, и всё, что он смог — это всхлипнуть, а потом снова нагнуться к пустой и влажной земле.

Всё внутри меня сжалось в комок, но на сей раз — ярости.

Это что за концлагерь? Она вообще в своём уме?

Земля ещё промёрзшая. Тут убирать-то нечего. Только топтаться и бесполезно месить грязь. Но детей заставили мерзнуть на ветру. Скорее всего, это какое-то наказание — для порядка и подчинения.

Я стояла на месте, будто приросшая к земле, и не могла пошевелиться. Хотелось рвануть вперёд, подбежать к этой холодной и глянцевой фигуре, сорвать с неё меха и толкнуть в ту самую землю, которую она топтала. Заставить её саму поработать — в тряпье, с замёрзшими пальцами, в ботинках с дырой на подошве.

Пусть узнает, каково это — быть бесполезным винтиком в системе, которая тебя же и ломает.

Но я не сдвинулась с места.

И только когда одна из девочек подняла голову, всё изменилось.

Она была тоненькой. Лицо — как у фарфоровой куклы. Светлые волосы — выгоревшие, тусклые. Глаза — огромные, грустные, которые, правда, тут же изменились, когда она увидела меня.

Вдруг девчонка бросила мотыгу и, пронзительно вскрикнув, рванула ко мне. Маленькие ножки, одетые в короткие сапоги, едва не путались между собой, пока она бежала.

— Мама! — закричала она. — Мама! Мама пришла!

И в этот момент всё стало неважным.

Холод. Грязь. Оцепенение.

Да даже этот дурацкий мир, в который меня выдернули — всё ушло в фон, померкло.

Осталась только она.

Я не знаю, как можно было объяснить подобное состояние, но я так остро почувствовала эту девочку своей… Будто она — моя дочь. Будто я всё это время тосковала по ней.

Странно. Как это можно объяснить? Ничего не понимаю. Но в то же время — зачем объяснять?

Я просто хочу обнять её и прижать к себе.

И почему у меня на щеках слёзы?

Воспоминания нырнули в далёкое прошлое.

Я всегда мечтала о детях.

Была беременна. Три раза.

Все три раза — выкидыши.

А потом мне сказали, что детей у меня не может быть.

Крик девочки пронзил душу. Сердце сжалось, будто его зажали в ладонях. В груди закололо, дыхание сбилось, ноги предательски подкосились. Я не знала её имени, но дико тосковала. В глазах защипало.

Но я охотно раскрыла объятия. Когда она подбежала вплотную, то резко остановилась, испуганно заглядывая в мое лицо. Будто пыталась удостовериться, что я пришла действительно за ней. За ними.

— Я пришла за тобой, милая, — подтвердила я.

Голос дрогнул, но я и не скрывала этого.

В тот же миг она бросилась ко мне. Обняла так крепко, что я не смогла дышать. Тонкие ручонки, замёрзшие, липкие от грязи, прижались к моей талии, и я обняла её в ответ. Наклонилась, прижала щёку к её волосам. Волосы пахли землёй, холодом и пылью, но это был самый настоящий запах жизни.

Вокруг воцарилась тишина. Потом послышались перешёптывания. Вскоре та женщина, надсмотрщица с ледяными глазами, что-то выкрикнула, пытаясь вернуть детей к порядку.

Наконец мы расцепили объятия. Девочка резко развернулась, ища кого-то глазами.

— Где же Валя? — прошептала она вдруг испуганно. Потом посмотрела на меня:

— Мама, Валя куда-то делась. Кажется, она так и не пришла. Она тоже должна тебя увидеть!

Я поняла, что Валя — это её сестра.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Схватила девочку за руку и решительно повела к надсмотрщице.

Что ж, без своих детей я отсюда точно не уйду.

— Приведите мою вторую дочь немедленно! — бросила я приказным тоном.

Надсмотрщица переплела руки на груди, а на лице её расползалась издевательская усмешка.

— Что же вы, госпожа Шапошникова, столь непостоянны! — протянула она с приторным ядом в голосе. — То приводите детей к нам и клянётесь, что никогда их не заберёте! То возвращаетесь и устраиваете сцены! Что, снова решили оформить помощь у какого-нибудь чиновника? Или в поместье рабочих рук не хватает?

Я почувствовала, как по телу пробежала волна ярости. Чистой. Обжигающей. Но мне пришлось сдержать порыв и не наградить её парой ласковых. Пальцы сжались в кулаки. Бесполезно отстаивать честь такой падшей женщины, как бывшая хозяйка этого тела…

— Где Валя? — отчеканила я.

Женщина презрительно фыркнула, потом отмахнулась и обернулась к долговязой девчонке в рваном платке.

— Найди Вальку и приведи сюда!

Валька. Презрение, с которым она произнесла это имя, было таким отчётливым, как будто плевок мне в лицо. Очередное искушение наговорить гадостей подступило к горлу, но я ничего не сказала. Опять. Потому что сейчас — не время и не место.

Мы ждали.

Прошло, наверное, минуты две, но для меня они растянулись до бесконечности. Сердце колотилось. Я старалась дышать ровно, но ничего не помогало.