Рассказчица - Монтгомери Люси Мод - Страница 2

На Фелисити было симпатичное розовое ситцевое платье и муслиновый фартук с рюшами. Из оброненных Дэном слов мы поняли, что она приоделась в честь нашего приезда. Мы ощутили себя важными птицами. До сих пор, насколько нам было известно, ни одна из представительниц женского пола не брала на себя труд нарядиться ради нас.

Одиннадцатилетняя Сесили тоже была хорошенькая или, точнее, была бы, если бы не присутствие Фелисити, которая затмевала других девочек. Рядом с сестрой Сесили выглядела бледной и худенькой, хотя и отличалась некрупными изящными чертами лица, гладкими шелковистыми темно-русыми волосами и мягкими карими глазами, в которых то и дело проскальзывал намек на глубокую серьезность. Нам вспомнилось, что говорила о племяннице тетя Оливия в письме нашему отцу: дескать, Сесили уродилась истинной Уард – у нее решительно нет чувства юмора. Тогда мы не поняли, что это значит, – только то, что это отнюдь не было похвалой.

И все же мы с братом склонялись к тому, что с Сесили поладим лучше, чем с Фелисити. Разумеется, Фелисити – писаная красавица. Однако быстрая и безошибочная детская интуиция, в один миг прозревающая то, на что зрелому уму понадобится куда больше времени, подсказывала нам, что эта девочка очень хорошо осведомлена о собственной прелести. Иными словами, мы видели, что Фелисити тщеславна.

– Удивительно, что Рассказчица не пришла познакомиться, – сказал дядя Алек. – Она просто места себе не находила, так ее взбудоражил ваш приезд.

– Она весь день плохо себя чувствовала, – объяснила Сесили, – и тетя Оливия не разрешила ей дышать вечерним воздухом, а заставила пойти в постель. Рассказчица ужасно огорчилась.

– Кто это такая, Рассказчица? – поинтересовался Феликс.

– О, это Сара – Сара Стэнли. Мы зовем ее Рассказчицей отчасти потому, что у нее талант рассказывать истории – ах, это невозможно описать! – и отчасти потому, что Сара Рэй, которая живет внизу, часто приходит играть с нами, а когда два человека с одним именем в одной компании – это неудобно. Кроме того, Сара Стэнли не любит свое имя и сама предпочитает, чтобы ее называли Рассказчицей.

Тут впервые заговорил Дэн и довольно застенчиво сообщил, что Питер тоже собирался зайти, но ему пришлось вместо этого относить муку матери.

– Питер? – переспросил я, ибо никогда не слышал ни про какого Питера.

– Подручный вашего дяди Роджера, – пояснил дядя Алек. – Звать его Питером Крейгом, очень толковый малый. Но и озорства у мальчишки хватает.

– Он метит в кавалеры Фелисити, – лукаво вставил Дэн.

– Не мели чепухи, Дэн, – строго одернула его тетя Джанет.

Фелисити тряхнула своей золотистой головкой и бросила на Дэна совсем не сестринский взгляд.

– Вряд ли наемному мальчишке светит стать моим кавалером, – заметила она.

Мы почуяли, что злится она не напоказ, а по-настоящему. Питер явно не был тем обожателем, которым Фелисити гордилась.

Когда мы, очень голодные пареньки, съели все, что можно, – ах, какие ужины всегда подавала тетя Джанет! – то обнаружили, что ужасно устали, слишком устали, чтобы немедленно обследовать земли предков, как сперва планировали, несмотря на темноту.

Мы охотно согласились отправиться спать и вскоре очутились в той самой комнате наверху с выходящими на восток, в хвойную рощу, окнами, где когда-то жил наш отец. Дэн спал здесь же, в своей кровати в углу напротив. Простыни и наволочки благоухали лавандой, и нас укрывало одно из прославленных лоскутных одеял бабушки Кинг. Через открытое окно доносилось кваканье лягушек с заболоченного родникового луга. Конечно, мы слыхали лягушек и в Онтарио, но голоса лягушек с острова Принца Эдуарда определенно отличались большей мелодичностью и сладкозвучностью. Или попросту так действовали на нас чары семейных традиций и легенд, пронизывающие все, что мы видели и слышали? Тут был настоящий дом, дом отца, наш дом! Ни в одном доме не жили мы настолько долго, чтобы успеть прикипеть к нему, но здесь, под деревянной крышей, сработанной прадедушкой Кингом девяносто лет назад, наши мальчишечьи сердца и души затопило сладкое чувство любви и нежности.

– Только подумай, наш отец в детстве слушал тех же самых лягушек, – прошептал Феликс.

– Вряд ли это те же самые лягушки, – возразил я с сомнением, не будучи уверен насчет продолжительности жизни лягушек. – Отец уехал отсюда двадцать лет назад.

– Ну ладно, они потомки тех лягушек, которых слышал он, – согласился Феликс, – и они квакают в том же болоте. Это почти одно и то же.

Через приоткрытую дверь нашей спальни доносился весьма громкий разговор из спальни девочек в другом конце коридора. Знай они, как далеко слышны их милые звонкие голоса, наверное, говорили бы потише.

– Что думаешь о новых мальчиках? – спросила Сесили.

– Беверли красавчик, а Феликс слишком толстый, – отчиталась Фелисити.

Феликс сердито дернул свой край одеяла и фыркнул. Ну а я подумал, что Фелисити мне очень даже нравится. Возможно, она не так уж виновата в собственном тщеславии: станешь тут тщеславной, глядя на такое отражение в зеркале.

– А я думаю, они оба милые и выглядят тоже мило, – отозвалась Сесили.

Добрая маленькая душа!

– Интересно, что про них скажет Рассказчица, – проронила Фелисити, словно по здравом размышлении поняла, что это-то и было самым важным.

Каким-то образом мы тоже сразу это почувствовали: если нас одобрит Рассказчица, то мнения остальных уже не будут иметь никакого значения.

– Я вот думаю, а Рассказчица красивая? – вслух спросил Феликс.

– Нет, – мгновенно ответил Дэн с другого конца комнаты. – Но пока она с тобой говорит, тебе кажется, что красивая. Всем так кажется. И только когда она уходит, ты понимаешь, что, вообще-то, она вовсе не красивая.

Дверь в комнату девочек захлопнулась. Дом погрузился в тишину. Мы уплывали в страну сновидений, гадая, понравимся ли Рассказчице.

Я пробудился вскоре после рассвета. Бледное майское солнце пронизывало еловые заросли, прохладный окрыляющий ветерок трепал ветви.

– Феликс, просыпайся, – прошептал я, тряся брата.

– Что случилось? – неохотно пробормотал он.

– Утро уже. Давай вставай, пойдем вниз и на улицу. Не терпится увидеть все, про что отец рассказывал.

Мы выскользнули из постелей и оделись, не разбудив крепко спящего с полуоткрытым ртом Дэна, во сне сбросившего простыни на пол. Я с трудом уговорил Феликса не поддаваться искушению пульнуть стеклянным шариком в этот заманчиво распахнутый рот. Сказал, что тогда Дэн проснется и скорее всего захочет сопровождать нас, а пройтись одним в первый раз намного лучше.

Мы спустились по лестнице. Повсюду царил покой. Хотя внизу на кухне кто-то уже разводил огонь, предположительно дядя Алек, но сердце дома еще не вошло в свой дневной ритм.

На минутку мы остановились в холле, чтобы рассмотреть большие напольные – дедушкины – часы. Они не шли, но казались нам старыми знакомыми: позолоченные шарики, венчавшие три пики навершия, небольшой циферблат с дополнительной стрелкой, показывающей смену фаз луны, и та самая вмятина в деревянной дверце – свидетельство детской шалости нашего отца.

Затем мы открыли входную дверь и вышли наружу, предвкушая неминуемую радость. Дул редкий в тех местах южный бриз; ели отбрасывали длинные четкие тени; над нами простиралось восхитительное небо раннего утра – голубое, овеянное ветром. На западе, за родниковым полем, виднелись вытянутая долина и холм, сиреневый от еловых зарослей и украшенный кружевом все еще безлистых буков и кленов.

Позади дома находился ельник – темное, прохладное место, где любили мурлыкать ветра и где всегда стоял смолистый древесный аромат. К дальнему краю ельника примыкал густой лесок из стройных серебристых берез и говорливых тополей, а позади леска стоял дом дяди Роджера.

Прямо перед нами, окаймленный аккуратно постриженными елками, расстилался знаменитый сад Кингов, история которого вплелась в самые ранние наши воспоминания. Мы знали о нем все из рассказов и описаний отца и то и дело бродили по нему в своих фантазиях.