Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 39

Вечером прииск преображался. Когда над тайгой сгущались сумерки, зажигались огни. Керосиновые лампы горели везде — в каждом окне бараков, в конторе, вдоль главной улицы. Лисий Хвост выглядел как крошечный, мерцающий городок, бросающий вызов вековой тьме лесов. Этот свет был нашим знаменем.

Баня работала теперь каждый день. Трубопровод с горячей водой от мазутного котла стал обыденностью. Мужики, которые раньше мылись раз в месяц, теперь повадились ходить в баню через день. Я часто слышал их ворчание в курилке:

— Вода нынче, Петруха, не та стала. Жидковата, что ли…

— И не говори, Михей. Раньше-то в проруби ух! А теперь…

Но при этом они терли друг другу спины и довольно крякали, надевая чистые рубахи. Они привыкли к чистоте так же быстро, как и к теплу.

Аня зашла в контору, когда я уже собирался домой. Она положила передо мной отчет Демьяна из города и хитро прищурилась.

— Посмотри на цифры, Андрей. Твои галоши свели Екатеринбург с ума.

Я просмотрел ведомости. Резиновая обувь, которую мы начали выпускать почти в шутку, стала хитом сезона. Городские дамы носили наши галоши поверх изящных туфель, офицеры натягивали их на ботфорты, спасая дорогую кожу от уральской грязи. Даже губернатор Есин прислал официальный заказ на три пары для своей супруги и дочерей. Прибыль от «черного золота Архипа» уже начинала конкурировать с керосиновым доходом.

— Мы создали моду, Андрей, — Аня присела на край стола. — А мода — это страшная сила. В Петербурге уже спрашивают, где купить «уральские обереги от сырости».

Я рассмеялся, обнимая её.

— Значит, будем обувать империю. Нам не привыкать.

В дверях появился отец Пимен. Он теперь часто захаживал к нам из соседней деревушки. Восстановленная церковь стояла крепко, её белые стены и золоченый крест были видны издалека.

— Андрей Петрович, доброго здоровья, — священник степенно перекрестился. — Снова за станками сидишь? Отдохнул бы, дело-то не волк.

— Здравствуйте, отец Пимен. Как служба?

— Служба справная, — Пимен присел на лавку, поглаживая бороду. — Люди идут, свечи горят… Светло у нас теперь в храме, Андрей Петрович. Лампы-то твои так сияют, что, кажется, и грехов за ними не спрячешь. Всё на виду, всё перед Богом.

Мы рассмеялись вместе. Между нами давно не было той напряженности, что в первый год. Мы оба понимали — мы делаем общее дело, каждый на своем месте.

Елизар, наш молчаливый старовер, сидел у батареи, грея свои старые кости. Он пил чай с медом, слушал наши разговоры и лишь иногда коротко кивал. Он приносил таежные новости, рассказывал о движении зверя и уходил так же тихо, как и появлялся. Он признал этот мир, и это было для меня высшей оценкой.

Я стоял у окна, глядя на огни поселка. Моя прошлая жизнь — вой сирен, белый пластик «ТРЭКОЛа», смены на скорой — теперь казалась далеким сном. Тем, что привиделось кому-то другому. Здесь был мой дом. Моя жена, мой сын и мои люди. Я не просто попал в девятнадцатый век. Я в нем жил. Я врос в эту землю вместе со своими рельсами и дизелями. И, черт возьми, мне это нравилось.

Димке исполнилось полтора года, и мир вокруг него окончательно перестал быть набором цветных пятен, превратившись в огромный полигон для испытаний. Он больше не ползал — он перемещался короткими, целеустремленными перебежками, то и дело путаясь в ногах на поворотах. Его «папа», «мама» и требовательное «дай» звучали в нашем доме чаще, чем гудки локомотива на станции. Каждый раз, когда этот нескладный человечек в расшитой рубахе цеплялся пухлыми пальцами за мои брюки и, задрав голову, выдавал свое четкое «Папа!», у меня в груди что-то мелко и приятно сжималось.

Это было странное чувство, незнакомое мне по прошлой жизни. Там, за чертой столетий, всё было проще, понятнее и циничнее. А здесь, глядя на светлый вихор сына, я ощущал почти физический спазм ответственности. Это не было страхом в чистом виде, скорее осознанием того, что теперь моё сердце бьется вне моей грудной клетки. Оно бегает по половицам, падает, сдирает коленки и требует «дай» прямо здесь и сейчас. Аня смеялась, глядя, как я замираю над сыном, боясь дышать, но я видел, что её собственное лицо в такие минуты становится пугающе нежным.

Доктор Казанцев заходил к нам теперь не только по делу, но и просто «на минутку», проверить своего самого важного пациента. Он раскладывал на столе свой нехитрый инструмент, поправлял треснувшие очки и с серьезным видом слушал Димку через деревянную трубку. Сын при этом стоял смирно, выпятив живот, и с интересом пытался ухватить доктора за нос. Казанцев довольно крякал, убирая стетоскоп в саквояж.

— Кость крепкая, дух бодрый, — констатировал он, принимая из рук Марфы кружку со сбитнем. — Растет как на дрожжах, Андрей Петрович. А уж характер… Весь в отца пошел, такой же упрямый. Ежели что задумал — не свернешь. Вчера вон, Марфа сказывала, пытался кота за хвост в контору утащить, так ведь дотащил почти.

Марфа, возившаяся у печи, улыбаясь, согласно закивала, вытирая руки о передник. Она смотрела на Димку с той особенной, тихой гордостью, с которой смотрят на наследников престола.

— Богатырь будет, помяните моё слово, — пророчила она, выставляя на стол дымящийся пирог. — Посмотрите, ручонки-то какие цепкие, кулачки — во! Весь в наш уральский корень пошел. Такому и тайга не страшна, и железо ваше холодное покорится.

Я улыбался, слушая её воркованье. В моем времени «богатырь» измерялся объемом бицепса и умением махать кулаками, но здесь, в девятнадцатом веке, я всё чаще ловил себя на мысли, что истинная сила Димки будет в другом. Она будет в его мозге, в тех знаниях, которые я успею в него вложить до того, как этот суровый мир попытается его сломать. Пока Марфа мерила его силу кулаками, я мерил её будущими возможностями.

Вечером я заперся в мастерской. На верстаке лежал небольшой брусок лиственницы, который под моими пальцами постепенно приобретал знакомые очертания. Я мастерил сыну игрушку. Это был маленький вездеход — приземистый, с широкими деревянными колесами на осях из тонкой стальной проволоки. Колеса крутились с приятным сухим шелестом.

Я поймал себя на мысли, что это первая вещь в этом веке, которую я делаю не из суровой необходимости. Не ради добычи золота, не для спасения жизни и не для укрепления обороны прииска. Я делал её из любви. Чистой, незамутненной никакими расчетами и выгодами. Мои пальцы с удивительной легкостью выводили крошечные детали кабины и имитацию выхлопной трубы.

Тень в дверном проеме заставила меня обернуться. Игнат стоял прислонившись к косяку, скрестив на груди свои огромные ручищи. Суровый унтер, прошедший Париж и Бородино, застыл неподвижно, наблюдая за моей работой. Его всегда суровое лицо, с выражением постоянной готовности к действию, смягчилось до неузнаваемости, стоило только перевести взгляд на деревянную машинку. В глазах старого солдата плеснулось что-то такое, от чего мне стало не по себе.

— Доброе дело делаешь, Андрей Петрович, — негромко произнес он, не меняя позы. — Ему понравится. Мальцы — они к технике-то с пеленок тянутся, ежели кровь правильная. Мой-то племянник под Тверью тоже всё щепки в телеги складывал…

Он замолчал, и я не стал расспрашивать. Игнат редко говорил о прошлом, предпочитая жить настоящим, где его задачей было охранять покой нашей семьи и всего прииска. Но в такие моменты я видел, что под этой стальной чешуёй старого воина бьется живое, израненное сердце, которое при виде ребенка оттаивало мгновенно.

Ночью Димка проснулся от колик. Его надрывный, жалобный плач разрезал тишину дома, как острый нож. Аня вскочила было, но я мягко придержал её за плечо.

— Спи, я сам. Тебе завтра отчеты Степана разбирать.

Я взял сына на руки. Он был горячим. Я начал ходить по комнате, мерно покачивая его и прижимая к себе.

Чтобы отвлечь его и успокоить, я начал напевать. Это была песня из моей прошлой жизни, какой-то полузабытый мотив из радиоприемника «ТРЭКОЛа». Слова её здесь никто не знал и не узнает никогда, они звучали чужеродно среди бревенчатых стен и воя метели за окном, но Димка постепенно затихал, вслушиваясь в мой мерный шепот. В этот момент я чувствовал себя единственным хранителем огромного пласта культуры, который исчез вместе со мной.